Воспоминания о подполковнике Козике. Часть 1
Когда самолет скрылся, мы увидели лежавшую неподалеку женщину, над которой горько и безутешно плакал мальчик лет пяти. А поодаль, па обочине дороги, с раздирающими душу рыданиями склонилась над убитой трехлетней девочкой молодая мать.
Мы видели за войну разное. Но эта картина до глубины души потрясла нас. Кивнув Козику на плачущего мальчугана, я подошел к убитой горем матери, обнял её за плечи и сказал:
— Идите в лес, а то вдруг ещё налетят.
Но мой призыв, как видно, не дошел до её сознания. Потрясенная смертью дочурки, мать не владела собой. Прижав к груди мертвого ребенка, она с окаменевшим лицом стояла, будто в столбняке, не реагируя ни на что. Она уже не плакала, но ее глаза были наполнены такой неизбывной болью, что в них трудно было смотреть. Видя, что женщина не в себе, я силой увлек её с дороги.
А Козик никак не мог оторвать мальчика от мертвой матери. Тот вцепился в нее, горько рыдая. Наконец Павлу Карповичу все же удалось как-то убедить мальчика и повести его с собой.
Войдя в лес, мы остановились, чтобы решить, что делать дальше.
— Как же быть с мальчиком? — спросил меня Павел Карпович.
А мальчик всё плакал, сквозь горькие слезы повторяя одно и то же:
— Мамку убили. Мамку убили.
Этот голос мальчугана наконец вывел молодую женщину из оцепенения, вернул ее к действительности. Она подошла к мальчику и, прислонив его головку к себе, сказала нам:
— Цэй хлопчик з нашей улицы. Батька его погиб на войне, и теперь он остался круглым сиротой. — Гладя его по головке, она трогательно сказала ему: — Не плачь, будешь жить со мной. Теперь я стану твоей мамой. Как тебя зовут?
— Витя, — ответил мальчуган, вытирая кулачком зарёванное личико, и с трогательной детской доверчивостью прижался к женщине.
Нас поразила доброта женщины.
— Как вас зовут? — спросили мы.
— Хима Спичак.
— Низкий вам поклон, Хима. Как измерить вашу боль и вашу доброту? Растите Витю. Уверены, он отблагодарит вас за ваши материнские чувства.
Мы простились с Химой Спичак и пошли по лесной дороге. Подполковник Козин шел нахмуренный, сосредоточенный. Он все еще, видимо, находился под впечатлением поступка Химы Спичак.
И действительно, Павел Карпович вскоре заговорил именно об этом:
— Нет, кто бы и как бы меня ни убеждал, а я уверен: нет на свете другого такого народа, как наш, советский, народ! Вот взять ту же Химу Спичак. У самой горе — хоть в петлю лезь, а как она понимает чужое горе! Свое, видишь ли, придавила, загнала куда-то в глубь души, а мальчонку на себя взяла. — Помолчал. И продолжил, рубя сжатым кулаком воздух: — Нет, просчитался фашист! Разве такой народ, как наш, победишь? Ни за что!
Павел Карпович даже повеселел, засвистел какую-то песенку в такт своим шагам. Мне тоже стало как-то легче от его слов.
День между тем клонился к вечеру. Над лесом повис оранжевый, уже остывающий диск солнца. Захотелось есть. Сказывалась ходьба и целебный, настоянный на соснах воздух.
— Павел Карпович, доставай энзэ, поедим, — предложил наконец я.
Козик вынул на ходу папиросы, спички. Остановившись, прикурил. Сделав пару затяжек, серьезно сказал:
— Ты что, смеёшься? Энзэ расходовать нельзя!
Я уже привык к его манере говорить о смешном серьезно, а о серьезном — с непременной улыбкой.
— Есть же хочется.
— Скоро придем в деревню, там и поедим, — уверенно произнес Козик, словно в предполагаемой деревне был его дом родной.
— На продпункт рассчитываешь или там у тебя тёща?
— По бабушкиному аттестату покормимся, — ухмыльнулся он.
Выражение «бабушкин аттестат» было довольно ходовым на фронте. Случалось, солдаты-одиночки, оказавшиеся в отрыве, не имели в мешке ни крохи хлеба и волей-неволей вынуждены были кормиться у радетельных старушек. Винить их в этом было нельзя. Не пропадать же солдату с голодухи. Да и какая женщина откажет фронтовику в миске щей или же в кружке молока с хлебом?
— Великое дело — бабушкин аттестат, — продолжал между тем Козин. — Продпункты-то везде имеются, а бабушки — в каждом селе. Так что положись на меня. Ну, а энзэ, он на самый крайний случай дается.
Лес кончился, и примерно в километре от нас показалась деревня с высокими тополями на околице. Павел Карпович бросил на них взгляд и замер на месте.
— Постой, постой, — воскликнул он. — Да это же Лесные Дали! — Торопливо развернул планшет, посмотрел на карту-двухверстку, — да, они. Вот уж никогда не думал, что придется в них второй раз побывать. — Перехватив мой недоумённый взгляд, пояснил: — Дорого они обошлись нам в сорок первом. Здорово фашисты потрепали нас здесь. А какие прекрасные люди полегли за эти Лесные Дали! Кстати, в деревне у меня хорошие знакомые должны быть. Харитон Моцак и Акулина. Нет, вру, Антонина Антоновна.
Мы вошли в деревню. Она была разрушена не очень сильно, и Павел Карпович без особого труда разыскал хату Моцака. Зашли в нее. У стола сидела хозяйка и шила. С русской печи свисали чьи-то ноги в сапогах. Когда мы вошли, хозяйка перестала шить и пристально вгляделась в нас.
— Добрый день, Антонина Антоновна! Узнаёте знакомого? — весело заговорил Козик.
Антонина Антоновна выглядела моложаво, была из тех женщин, которые даже с годами не утрачивают своей женственности. Она смущенно смотрела на нас и что-то грустное промелькнуло в ее лице.
— Дывлюсь я на вас, и ей-богу не познаю. Аж соромно мени, — заволновалась женщина.
— Да разве запомнишь всех, кто побывал у вас, да хлеб-соль ваш ел, — пришел ей на помощь Павел. — Я и сейчас помню, как вы угощали нас гречишными блинами и варениками с маком. Тяжелое было для нас тогда время. Но мы не теряли надежды, верили, что встретимся с нами при более благоприятных обстоятельствах.
Глаза хозяйки заискрились. Она, видимо, все-таки припомнила. Засуетилась.
— Присаживайтесь, будьте ласка. Мы рады вам, як своим родным, что вы вернулись да вызволили нас из неволи.
— А где же ваш хозяин Харитон Моцак? — спросил Козик, и хозяйка ещё больше подивилась тому, что он запомнил их имена.
Ноги на печке шевельнулись, и вскоре оттуда показалась голова хозяина с перевязанной полотенцем щекой.
— С зубами маюсь. Болят — спасу нет, — простонал Моцак, не решаясь оставлять теплое место.
— Харитон, да ты бы злиз с печи. Побачь, яки люди у нас. Цеж наши защитники. — Слова «наши защитники» были ею сказаны от всей души, а не от прирожденной учтивости.
— Да вже ж так, — сказал Моцак и, болезненно охая, спустился с печи.
Это был высокого роста мужчина, уже в годах, с сухощавым лицом. Глянув на Козина, он улыбнулся и натужным голосом заявил:
— А я вас признал. И слова ваши помню. Мы, мол, вернемся, в беде вас не оставим. А нам такое досталось от проклятых фашистов, что и не приведи бог! Жизнь была горше полыни. Обобрали нас, клятые, всё подчистую вымели. Ни коровы, ни свиньи не оставили. Что сами сожрали, а что в Германию отправили. Теперь сидим без хлеба, без картошки.
— Да нехай их уже хвороба забере! — с невыразимой болью вставила хозяйка. — Як нибудь проживем до нового урожая, абы фашисты не вернулись.
— Теперь уже не вернутся, Антонина Антоновна. Не те годы, — заверил Козик.
— Да дай-то бог. Ох, и измучился народ, претерпел горя от гитлеровских злодюг. Будь они трижды прокляты! — с сердцем заключила хозяйка.
Павел Карпович несколько минут молчал, словно решал трудный вопрос. Потом посмотрел мне смущённо в глаза, будто извинился за несостоявшийся ужин, и сказал:
— А вот теперь, Михайлыч, настал тот самый крайний случай, на который и дается энзэ.
Он выложил на стол банку мясных консервов, высыпал галеты и, обращаясь к хозяевам, радушно сказал:
— Присаживайтесь к столу, перекусим вместе. Это по-фронтовому называется неприкосновенный запас, энзэ. — И усмехнулся, пытаясь скрыть неловкость.
— Эге ж, щей нас кормить. Кушайтэ сами, — отказалась хозяйка.
Мы стали упрашивать. Моник поупрямился ради приличия. Потом, кашлянув в кулак, снизал:
— Да вже ж попробуемо ваших харчей, як що ласкаво просытэ.
Втроем мы быстро опорожнили банку консервов, съели полностью и галеты. Моцак поблагодарил за угощение, повеселел, даже зубы перестали его донимать.
Вечер наплывал на Лесные Дали. На западе, на высоких неподвижных облаках, угасали последние отблески багряного заката. Сгущались сумерки, и нам ничего не оставалось, как заночевать у Моцака.
Продолжение следует…
Автор: efimovaPE