Скрипка. Часть 2

Осенью сорок третьего года войска Воронежского фронта выбивали гитлеровцев с Левобережной Украины. Стрелковая дивизия, в которой я находился, только что освободила город Прилуки. После боев из подвалов и укрытий стали выходить изможденные жители. Город сразу же ожил и стал походить на растревоженный улей. Люди ликовали и со слезами радости обнимали своих освободителей. Возбуждённые и до боли родные, они толпились возле нас и, перебивая друг друга, рассказывали о зверствах и злодеяниях фашистов, о наболевшем и выстраданном во время оккупации.

Мы остановились передохнуть на окраине Прилук. В дивизии был небольшой самодеятельный ансамбль, и мы решили дать для населения концерт. Выбрали площадку в каком-то саду. Собрали своих артистов. И начался наш концерт в освобождённом городе. Хор исполнил популярную песню «Распрягайте, хлопцы, коней». Любители поэзии с воодушевлением читали стихи. Танцоры лихо отплясывали «яблочко». Жители Прилук от души аплодировали артистам. Наконец очередь дошла и до меня. Я, вынув из футляра скрипку, заиграл «Музыкальный момент» Шуберта. Вызванный на «бис» сыграл «Венский каприз» Крейслера.



Играя, я вдруг заметил пристальный взгляд старика в жупане. Он стоял в сторонке, опершись руками на суковатую клюку. Глаза его неотрывно следили за мной из- под соломенной шляпы.

После концерта старик подошёл ко мне. На вид ему было за восемьдесят. Среднего роста, сухопарый, без бороды, с вислыми седыми усами. В чертах и выражении лица его было что-то древнее, даже мифическое. Потоптавшись на месте, он сказал:

— Сынку! Зайдем ко мне в хату, гостем будешь. Не откажи, уважь старика.

Я взглянул на часы. До построения оставалось немногим больше часа, но не хотелось огорчать отказом старого человека. Жил он неподалёку. Хата его стояла в саду. У ворот рос высокий раскидистый дуб, поблескивая листьями в лучах заходящего солнца. Едва дед открыл калитку, как навстречу нам с хриплым лаем выскочил из конуры лохматый рыжий пёс ростом с доброго телка.

— Варнак, на место! — строго прикрикнул на него хозяин.

Пёс виновато посмотрел на старика, завилял хвостом и вернулся в свою будку.



Мы вошли в хату. В горнице было чисто и опрятно. Приятно веяло теплом, пахло шалфеем и еще какой-то духмяной травой.

— Эй, Дмитриевна! Где ты? — крикнул повелительно дед. — Принимай дорогого гостя. Смотри, какого молодца привел!

Откуда-то из боковушки вышла худенькая старушка с выцветшими глазами, в сиреневой вылинявшей кофте, широкой темной юбке и поклонилась мне в пояс:

— Милости просымо, добра людына. Чем богаты, тем и рады.

Хозяин поставил в угол клюку, снял жупан, шляпу. Усадил меня за стол, сам сел рядом и с доброй улыбкой сказал:

— Гарный ты скрипач, сынку. Дуже гарный. Не обидел тебя бог талантом. Так растревожил мне душу, аж слезу вышибло. Эге ж! — с детской непосредственностью заявил он и умолк, наверно, уйдя мыслями в невозвратно далекое прошлое.

Глядя на его иссеченное мелкими морщинами лицо, я подумал, что старик, наверно, сам музыкант и спросил:

— Вы, дедушка, по-видимому, сами играете на скрипке?

— Да вроде бы, — усмехнулся он с веселым блеском в глазах. — Играю, только ж не так, как ты. Самоучка. В нашем роду все самоучки были. А ты, видать, учился музыке по нотам? — уважительно спросил он.

Я вспомнил свою деревню и трёх сыновей Никиты Литовченко. Двое из них были скрипачами, а третий играл на кларнете. Ни одна свадьба, ни одна вечеринка не обходилась без них. Никакого музыкального образования они не имели, но играли замечательно. Они-то и зародили во мне любовь к скрипке.



— И тому, что молодой, и тому, что мастер на скрипке играть. Сыграй, будь ласка, нехай же и моя старуха послушает.

Старуха в знак согласия закивала головой.

Я заиграл «Песню о Днепре». В ту пору эта песня только появилась. В её простых и трогательных словах, в волнующей, за сердце хватавшей мелодии было много тревоги и суровых дум. Они проникали в самую душу. Старуха, сложив руки на груди и чуть склонив набок голову, стояла как завороженная. Прислонившись к печке, она фартуком вытирала слезы. А дед, подперев седую голову ладонями, слушал с хмурой сосредоточенностью. Он как будто задремал. Когда я закончил играть, старик поднялся и, ничего не сказав, вышел из хаты. Жена проводила его недоуменным взглядом: «Куда это он?»

В окна заглядывали лиловые сумерки. Через открытую форточку просачивался терпкий запах осени. Старуха зажгла керосиновую лампу. Желтоватые блики легли на стены. На потолке обозначился зыбкий белый круг. Я поглядел на часы и хотел было уходить. Но тут возвратился в хату старик. В руках он бережно держал сверток. Когда развернул его, я увидел старую обтёртую скрипку. Старик держал её в руках, как драгоценность.

— Сынку! — взволнованно заговорил он. — Этой заветной скрипке много лет. Ой, много! Мой батько, царство ему небесное, сказывал, что его дед Остап — потомок запорожских казаков. Служил дед Остап при царе Александре Первом. Воевал с французами на Бородинском поле и на Березине-реке. И там французского генерала в полон взял. В карете у генерала были награбленные в Москве меха дорогие, золотишко с иконостаса и оця скрипка.

Старик на минуту умолк, как бы собираясь с мыслями, и продолжал:

— Доставил дед Остап по начальству того генерала, доложил казачьему атаману: мол, так и так, принимайте грабителя. «Хороший хлопец ты, казак Остап!» — похвалил его атаман. Всякие любезности ему сказал, потом и спрашивает: «Чем же наградить тебя, казак? Бери, что пожелаешь. Хочешь — шубу соболью, а хочешь — золото с каменьем драгоценным». Поблагодарил дед Остап атамана за ласку да и говорит: «Если на то будет ваша милость, то дайте мне эту скрипку». Казачий атаман удивился: «Немного же ты просишь, хвалю! Бери скрипку да потешай казаков».

Старик помолчал.

— С той поры и находится в нашем роду оця скрипка. Весь наш род играл на ней. Играли на свадьбах и на похоронах. Много она видела на своем веку и хорошего, и плохого. Всего было, теперь и не вспомнишь. Умирая, батько сказывал мне: «Петро, сыну мий, пуще глаза береги эту скрипку. Завещана она нам дедом Остапом. Будешь умирать, передай сыну». Да вот не пришлось. В прошлую германскую войну убит. Был внук, погиб в этой войне.

Старик поник головой. Сивые брови его опустились и потушили блеск в глазах. Он долго молчал.

Потом поднял на меня печальные глаза и с болью сказал:

— Сынку! Кончается наш род Лапутько. Скоро помру и я, и некому будет играть на скрипке.

Он пристально взглянул на меня, хотел что-то сказать еще, но так и не сказал. Склонив голову, задумался.

А мне хотелось послушать, как он играет.

— Может, сыграете, дедушка? — попросил я.

Старик не отозвался.

— Петро, а правди, сыграй и ты, — подала голос старуха.

— Эге ж! — очнулся он. — Давно не играл. С той поры, як немцы пришли.

Я застыл в ожидании игры старика Петра Лапутько. Он стал настраивать скрипку. Неторопливо подтянул на смычке волос, натер канифолью. Провел смычком по струнам, проверяя строй. В глухой тишине хаты было слышно его тяжелое дыхание да робкий голос сверчка из-под печки.

— Сыграю я вам старинную песню про казака Наливайко, которую еще играл мой дед, а батько подпевал ему.

Старик поднял скрипку, ловко и привычно прижал ее подбородком к плечу. Причудливая тень заколыхалась по стене, переломилась, перебросившись на потолок. Смычок плавно поплыл по струнам, ведя за собой неторопливую грустную мелодию. Эту песню пели когда-то украинские крестьяне в походах против польской шляхты. С нею дрались и умирали запорожцы с Сечи. А мне почему-то слышался в этой мелодии то голос лесного ручейка, то грустный напев пастушьей свирели. Старик играл уверенно, легко и выразительно. Меня сразу захватила эта трогательная украинская песня. Старик играл в каком-то упоении, но выражение его лица как-то не гармонировало с самой мелодией. Мне казалось, что он не слышит своей игры, а думает о чем-то другом. Я уже давно обратил внимание на необычный голос скрипки. Невзрачная на вид, она к моему удивлению обладала большой силой звучания, пела проникновенно, каким-то человеческим голосом.

Вдруг мелодия оборвалась, скрипка умолкла. Судорога свела скрипачу руку, скрючила пальцы, и смычок выпал из руки. В растерянности я смотрел на старика.

— Отыгрался дед Петро, — горько обронил он, поднёс к губам скрипку и поцеловал её. Потом бережно протянул ее мне, сказав: — Дарю тебе, сынку. Играй на ней да вспоминай деда Петра Наумовича Лапутько из Прилук.

Все это произошло так неожиданно, что я растерялся. Приняв подарок старика, в смущении не находил слов благодарности и лишь молча расцеловал его. Я вертел в руках скрипку, рассматривал, старался добраться до её тайн: в чём заключалась, необычная сила звучания этого инструмента? С виду вроде ничего особенного. Скрипка как скрипка, только размером чуть меньше других. Лак давным-давно стёрся, и скрипка была похожа на старую деревянную ложку с облупившейся раскраской.

Заглянул внутрь и обомлел от изумления. На табличке стояла фамилия ее творца — итальянского мастера Гварнери.

С замиранием сердца коснулся смычком струн. Полились изумительной чистоты звуки. Взял несколько аккордов. Заиграл «Лебединую песню» Сен-Санса и почувствовал в душе трепет. Казалось, сами стены хаты запели. Забыв обо всем на свете, я продолжал играть. Не слышал, как открылась дверь, как на пороге появился солдат из политотдела. Как будто издалека донесся его голос:

— Товарищ капитан! Уходим.



Много лет прошло с тех пор. Большие перемены произошли на земле. Но война не ушла из памяти. И теперь, когда я беру подаренную скрипку, мне вспоминается наш солдатский концерт на окраине Прилук и перед глазами встаёт светлый образ старика Петра Наумовича Лапутько, память о котором останется навсегда в моём сердце.

Продолжение следует…