Просто женская военная работа…
Прочитал не так давно материал Полины Ефимовой «Это было святое, высокое чувство любви и сострадания», и в нем очень была интересно описана работа санитарок в военно-санитарных поездах. И тут же вспомнилось – б-а-а, - да ведь мне же моя бабушка рассказывала в детстве и очень подробно о том, как она работала в бригаде сандружинниц, принимавшей такие поезда на вокзале станции Пенза – I. Вот только она мне ничего не рассказывала ни про патриотизм, ни про высокие чувства, ни про перелеты женского экипажа, ни про зажженные сердца. Удивительно, но тогда, в советское время, никаких подобных пафосных слов она даже не произносила. Ну не слышал я их. А вот о том, как это было, и что она тогда чувствовала на самом деле, она рассказывала мне не один раз. А детская память она хорошая, да и потом тоже я на нее не жаловался никогда.
Сейчас эти вагоны превратились в музеи.
Впрочем, про шитье мне было неинтересно. Интереснее было слушать про то, как на зиму графская семья из их загородного имения переезжала в город, и бабушка вместе с графской внучкой вместе ходила в гимназию. Но больше всего меня удивляли их «графские привычки». Так, каждое утро из имения в город в любую погоду отправлялся нарочный с только что приготовленным сливочным маслом (отформованным в формочки с выпуклой коровкой), бидоном молока и крынкой сметаны. А тем временем сама старшая экономка пекла на всю семью горячие булочки с кремом, к которым и подавали сметану, сливки, масло и молоко «прямо с коня».
А были и такие вот вагоны.
Но потом началась революция и «на этом все и закончилось», а чем и как закончилось, я так и не дознался. Но было очевидно, что бабушка вышла замуж за дедушку и стали они жить поживать, да добра наживать. Большой ковер из ее приданного продали в голод 1921 года, но в целом, благодаря тому, что дел работал продотрядником, голод пережили без особых потерь. В 1940 году дед окончил Ульяновский учительский институт (до этого у него был диплом, но царского времени) и в 1941-ом он вступил в партию и сразу получил назначение на должность заведующего гороно – городским отделом народного образования. Бабушка все это время работала библиотекарем в школьной библиотеке из-за чего потом, когда она вышла на пенсию, она у нее составила всего 28 рублей. Правда, дед получал пенсию республиканского значения, как ветеран труда и орденоносец, в 95 рублей, так что в целом под старость на жизнь им хватало.
Ну так вот, когда началась война и они практически сразу потеряли обоих сыновей, то решили, что надо ей идти работать в сандружину, потому что там хороший паек дают, а так «что толку в библиотеке за гроши каржить, да и Рита (это моя мама) уже большая». Вот так по зрелому семейному размышлению и пошла моя бабушка на станцию принимать поезда с ранеными. Интересно, что семья их в это время жила… с прислугой! Одна женщина приходила убираться в доме, а другая – стирала им белье. И все за плату, то есть у них была возможность им платить! Но зато и дома, как вспоминала уже моя мать, они все вместе практически и не бывали: придет бабушка, принесет паек, сварит щей и опять на станцию.
А тут в Пензу понаехало эвакуированных ну просто тьма. Один мой коллега даже кандидатскую диссертацию защитил по теме «Партийное руководство эвакуированным населением в годы Великой Отечественной войны на примере Пензенской, Ульяновской и Куйбышевской областей». И поскольку я ее мог прочитать, то узнал, что эвакуация носила исключительно сложный и многоплановый характер, что эвакуировался скот (самоходом), учебные заведения, ну, а про заводы и фабрики и так всем известно. Даже заключенных тюрем (!) и тех эвакуировали и помещали в тюрьмы местные, вот как. То есть врагу не оставляли не только ни грамма горючего, но и лишали его потенциальных пособников, из-за чего пензенский тюремный замок был просто переполнен заключенными. Ну, а в школах занятия шли в четыре (!) смены, так что нагрузка на учителей была ой-ой какая, и деду моему приходилось решать множество проблем и действовать максимально эффективно. И он действовал, иначе ордена Ленина бы не получил.
Вот так раненых спускали из вагона.
А врачи из поездной бригады еще и торопят: «Обратите внимание – у этого осколочное ранение груди, срочно на стол!»; «Ожоги 50 процентов тела, но еще можно попытаться спасти!»; «У этого поражение глаз – немедленно в клинику!» Носить раненых через здание вокзала было неудобно. Приходилось бегать с носилками вокруг него. А там опять перегружать с них раненых в кареты «Скорой помощи» и тут же мчаться с носилками обратно. Нельзя было потерять, забыть или перепутать бумаги, от этого могла зависеть жизнь человека. А многие раненые были без сознания, многие бредили и несли черт знает что, тогда как другие еще и подгоняли – «Быстрее давайте, чего копаетесь!» Это только в кино так, что раненые кличут медсестру: «Сестричка! Милая!» Обычно это уж потом было, в госпитале. А там, в мороз на станции, лишние пять минут лежать было никому неохота. Хорошо еще, что Пензу немцы так ни разу и не бомбили, и все это приходилось делать пусть и на морозе, но хотя бы не под бомбами!
Потом в поезд нужно было помогать загружать медикаменты, и он опять уходил назад. А девчонки, как бабушка рассказывала, буквально валились с ног от усталости и бежали в отведенное им на вокзале место пить крепкий, горячий чай. Вот этим только и спасались.
В пайках из поставок по ленд-лизу сандружинницам на станции давали яичный порошок, тушенку (почему-то новозеландскую), индийский чай, сахар и одеяла. Бабушке досталось пальто с воротником из кенгурового меха, но такие же пальто давались тогда многим. Просто кому-то в этот раз было пальто, а кому-то больше сахара и тушенки.
И так изо дня в день. Хотя выпадали и дни отдыха, когда поток раненых перенаправляли на другие приволжские города, так как все госпитали в Пензе бывали забиты ими до отказа.
Вот таким было здание вокзала станции Пенза-I в 40-ые годы прошлого века.
Так что патриотизм был тогда не столько на словах, сколько на деле. И кроме того, люди все же оставались людьми: кто-то старался «увильнуть», кто-то «словчить», кого-то интересовала только тушенка и «импортные» одеяла. Но вот так силами и «горевших», и тех, кому все это было противно, но делать дело заставляла нужда, и ковалась общая Победа. Так было. Вот именно так, и никак иначе! И если будет надо, так же будет работать и нынешняя молодежь. Просто никто никуда не денется.
Сейчас эти вагоны превратились в музеи.
Впрочем, про шитье мне было неинтересно. Интереснее было слушать про то, как на зиму графская семья из их загородного имения переезжала в город, и бабушка вместе с графской внучкой вместе ходила в гимназию. Но больше всего меня удивляли их «графские привычки». Так, каждое утро из имения в город в любую погоду отправлялся нарочный с только что приготовленным сливочным маслом (отформованным в формочки с выпуклой коровкой), бидоном молока и крынкой сметаны. А тем временем сама старшая экономка пекла на всю семью горячие булочки с кремом, к которым и подавали сметану, сливки, масло и молоко «прямо с коня».
А были и такие вот вагоны.
Но потом началась революция и «на этом все и закончилось», а чем и как закончилось, я так и не дознался. Но было очевидно, что бабушка вышла замуж за дедушку и стали они жить поживать, да добра наживать. Большой ковер из ее приданного продали в голод 1921 года, но в целом, благодаря тому, что дел работал продотрядником, голод пережили без особых потерь. В 1940 году дед окончил Ульяновский учительский институт (до этого у него был диплом, но царского времени) и в 1941-ом он вступил в партию и сразу получил назначение на должность заведующего гороно – городским отделом народного образования. Бабушка все это время работала библиотекарем в школьной библиотеке из-за чего потом, когда она вышла на пенсию, она у нее составила всего 28 рублей. Правда, дед получал пенсию республиканского значения, как ветеран труда и орденоносец, в 95 рублей, так что в целом под старость на жизнь им хватало.
Ну так вот, когда началась война и они практически сразу потеряли обоих сыновей, то решили, что надо ей идти работать в сандружину, потому что там хороший паек дают, а так «что толку в библиотеке за гроши каржить, да и Рита (это моя мама) уже большая». Вот так по зрелому семейному размышлению и пошла моя бабушка на станцию принимать поезда с ранеными. Интересно, что семья их в это время жила… с прислугой! Одна женщина приходила убираться в доме, а другая – стирала им белье. И все за плату, то есть у них была возможность им платить! Но зато и дома, как вспоминала уже моя мать, они все вместе практически и не бывали: придет бабушка, принесет паек, сварит щей и опять на станцию.
А тут в Пензу понаехало эвакуированных ну просто тьма. Один мой коллега даже кандидатскую диссертацию защитил по теме «Партийное руководство эвакуированным населением в годы Великой Отечественной войны на примере Пензенской, Ульяновской и Куйбышевской областей». И поскольку я ее мог прочитать, то узнал, что эвакуация носила исключительно сложный и многоплановый характер, что эвакуировался скот (самоходом), учебные заведения, ну, а про заводы и фабрики и так всем известно. Даже заключенных тюрем (!) и тех эвакуировали и помещали в тюрьмы местные, вот как. То есть врагу не оставляли не только ни грамма горючего, но и лишали его потенциальных пособников, из-за чего пензенский тюремный замок был просто переполнен заключенными. Ну, а в школах занятия шли в четыре (!) смены, так что нагрузка на учителей была ой-ой какая, и деду моему приходилось решать множество проблем и действовать максимально эффективно. И он действовал, иначе ордена Ленина бы не получил.
Вот так раненых спускали из вагона.
А врачи из поездной бригады еще и торопят: «Обратите внимание – у этого осколочное ранение груди, срочно на стол!»; «Ожоги 50 процентов тела, но еще можно попытаться спасти!»; «У этого поражение глаз – немедленно в клинику!» Носить раненых через здание вокзала было неудобно. Приходилось бегать с носилками вокруг него. А там опять перегружать с них раненых в кареты «Скорой помощи» и тут же мчаться с носилками обратно. Нельзя было потерять, забыть или перепутать бумаги, от этого могла зависеть жизнь человека. А многие раненые были без сознания, многие бредили и несли черт знает что, тогда как другие еще и подгоняли – «Быстрее давайте, чего копаетесь!» Это только в кино так, что раненые кличут медсестру: «Сестричка! Милая!» Обычно это уж потом было, в госпитале. А там, в мороз на станции, лишние пять минут лежать было никому неохота. Хорошо еще, что Пензу немцы так ни разу и не бомбили, и все это приходилось делать пусть и на морозе, но хотя бы не под бомбами!
Потом в поезд нужно было помогать загружать медикаменты, и он опять уходил назад. А девчонки, как бабушка рассказывала, буквально валились с ног от усталости и бежали в отведенное им на вокзале место пить крепкий, горячий чай. Вот этим только и спасались.
В пайках из поставок по ленд-лизу сандружинницам на станции давали яичный порошок, тушенку (почему-то новозеландскую), индийский чай, сахар и одеяла. Бабушке досталось пальто с воротником из кенгурового меха, но такие же пальто давались тогда многим. Просто кому-то в этот раз было пальто, а кому-то больше сахара и тушенки.
И так изо дня в день. Хотя выпадали и дни отдыха, когда поток раненых перенаправляли на другие приволжские города, так как все госпитали в Пензе бывали забиты ими до отказа.
Вот таким было здание вокзала станции Пенза-I в 40-ые годы прошлого века.
Так что патриотизм был тогда не столько на словах, сколько на деле. И кроме того, люди все же оставались людьми: кто-то старался «увильнуть», кто-то «словчить», кого-то интересовала только тушенка и «импортные» одеяла. Но вот так силами и «горевших», и тех, кому все это было противно, но делать дело заставляла нужда, и ковалась общая Победа. Так было. Вот именно так, и никак иначе! И если будет надо, так же будет работать и нынешняя молодежь. Просто никто никуда не денется.
Автор: kalibr