Гранатомёт из водопроводной трубы и гильзы

В 1970 году в полесской земле нашли двадцатикилограммовый стальной клин, тот самый, которым партизаны 125-й бригады в 1943-м пускали под откос немецкие эшелоны. Уходя от карателей, его закопали и забыли почти на тридцать лет. Сегодня клин лежит в Белорусском государственном музее истории Великой Отечественной войны, и вместе с ним в музейной полутьме осталась почти вся «оружейная школа» одного человека — лейтенанта-железнодорожника Тенгиза Шавгулидзе. Его ружейный гранатомёт стрелял на триста метров, делался из артиллерийской гильзы и винтовки Мосина и почти буквально повторял идею, которую Красная армия к 1941 году сочла устаревшей.

Железнодорожник в партизанском отряде

Тенгиз Шавгулидзе — кадровый офицер РККА, лейтенант железнодорожных войск. В 1941 году попал в окружение, был ранен и оказался в немецком плену. Бежал и в июне 1942 года вышел к партизанам в Минской области — раненым, после многих недель скитаний. Послевоенная биография в открытых источниках почти не реконструируется: неизвестны ни дальнейшая служба, ни год и место смерти, ни список наград. Шавгулидзе остаётся фигурой одного эпизода, зато эпизода исключительно плотного.


Первое, что он сделал в отряде, — занялся не оружием, а железной дорогой. Зимой 1942/1943 года Шавгулидзе собрал устройство, которое в партизанских отчётах назвали «клином», по сути одноразовую путевую стрелку. Отрезок рельса нужного профиля, упорный клин, всё вместе — около двадцати килограммов. На установку уходила минута. Состав, идущий по обычному пути, упирался колёсами в клин и сходил с рельсов под откос вместе с техникой и тем, что в эшелоне ехало.

Первое применение Шавгулидзе провёл лично: сам пополз к рельсам ставить собственную конструкцию. Дальше клин ушёл в серию: бригады копировали его, под него писали инструкции. Один из образцов и был тот самый — закопанный 125-й бригадой имени П. К. Пономаренко при отходе и найденный четверть века спустя.

Граната ШГ: точка отсчёта

К весне 1943 года клин уже работал, но партизанам всё острее не хватало другого: обычных ручных гранат. Захваченные у вермахта M24 («колотушки») и редкие Ф-1 с Большой земли расходились мгновенно. Шавгулидзе предложил решение, простое до неприличия: корпус — обрезок водопроводной трубы, внутри взрывчатка (тол или аммонал из тех же подрывных запасов, что шли на рельсы), запал из бикфордова шнура и капсюля-детонатора. Поджёг — отсчитал — бросил.

Водопроводная труба здесь не случайность. Это материал, который в лесной мастерской 1943 года стабильно есть: со станций, из разрушенных посёлков, из бывших помещичьих усадеб. Стенка достаточной толщины, чтобы дать осколки; диаметр под удобный хват. Производство ставилось на поток без станочного парка: ножовка, тиски, сверло.

В позднейших публикациях встречается формулировка, что граната Шавгулидзе «по разрушительной силе превосходила штатные». Это, скорее, оценка самих партизан: заряд в трубе мог быть и тяжелее, чем у Ф-1, но геометрия осколочного поля у самоделки была заведомо хуже, чем у заводской «лимонки». Что не помешало гранатам отработать: в начале июня 1943 г. ими, по партизанским отчётам, был разгромлен немецкий гарнизон на станции Фаличи.

Дальше упёрлись в очевидное: рукой граната летит на тридцать метров. Дистанция боя в засаде ближе к сотне. Нужно было что-то посередине между гранатой и миномётом.

Конструкция ПРГШ: ружейная мортирка на партизанской элементной базе

Идея, к которой пришёл Шавгулидзе летом 1943 года, в РККА была не нова. С 1928 года на вооружении стоял ружейный гранатомёт Дьяконова — 41-мм мортирка, надевавшаяся на ствол винтовки Мосина, со штатной осколочной гранатой массой около 360 граммов и дальностью от 150 до 800 метров. К началу войны систему массово снимали: в стрелковом отделении её вытесняли 50-мм ротные миномёты. На складах гранатомётов Дьяконова к 1942 году оставалось много, но как направление оно считалось закрытым.


Шавгулидзе как кадровый офицер о Дьяконове знал. И собрал, по сути, его партизанский аналог на той элементной базе, какая была в лесу.

Схема партизанского ружейного гранатомёта Шавгулидзе, сокращённо ПРГШ, выглядела так:

• Мортирка-насадка из стреляной гильзы 45-мм танковой или противотанковой пушки надевается на дульную часть винтовки или карабина Мосина.
  
• Граната надкалиберная, то есть толще ствола, с хвостовым стержнем; стержень вставляется в канал ствола винтовки.
  
• В патронник идёт холостой винтовочный патрон (боевой, у которого вытащили пулю и оставили пороховой заряд).
  
• Выстрел: пороховые газы давят на хвостовик и разгоняют гранату по дуге на дистанцию около трёхсот метров.
  

ПРГШ собирался из того, что лежало буквально под ногами. Винтовка Мосина — основное стрелковое оружие и партизан, и войск, на которые они выходили; о проблеме „где взять Мосина" в Беларуси 1943 года речь не шла. Гильзы 45-мм — массовый расходник: «сорокапятка» обр. 1937 г. была одной из самых распространённых пушек первой половины войны, гильзы оставались на любом месте боя.


И вот тут видна разница между Дьяконовым и Шавгулидзе, разница не в идее, а в исполнении. У Дьяконова была точёная мортирка заводского образца, унифицированная граната, рассчитанная баллистика. У Шавгулидзе — гильза от «сорокапятки», корпус собственного изготовления, дальность «около трёхсот». Ружейная мортирка как тип к 1943 году в большой армии уже уходила; в партизанском лесу она вернулась, потому что заводов под боком нет, а триста метров до немецкой колонны есть. Идею ружейного гранатомёта в Первую мировую отработали французы (мортирка Vivien-Bessières на винтовку Lebel, 1916 год); Шавгулидзе, независимо от того, знал он об этом или нет, прошёл по тому же маршруту.

Производство и «партизанская Катюша»

К 1 января 1944 г. в партизанских формированиях Минской области, по партизанским отчётам, было изготовлено 120 гранатомётов ПРГШ и более 3000 гранат к ним. Это уже не штучный самодел, а серия — пусть кустарная, но поставленная в нескольких бригадных мастерских. Для масштаба: 120 стволов — это полноценное вооружение нескольких рот.

Самый известный эпизод относится к зиме 1944 г.: лесная дорога между Любанью и Уречьем. Шесть партизан с ПРГШ сидели в засаде на взвод полицаев; позиции пришлось вытянуть в линию вдоль колеи, как и положено в зимнем лесу, где сходить с дороги в снег марширующая рота не станет. По дороге прошла рота карателей в советской форме, впятеро больше ожидаемого. Шесть стволов отработали залпом, в боевых порядках разорвалось шесть гранат одновременно, и каратели отошли, оставив убитых и раненых. В партизанской среде за этим залпом закрепилось прозвище «партизанская Катюша» — преувеличение, понятно, но передающее ощущение: одиночный гранатомёт сам по себе ничего особенного не показывал, шесть в залпе уже да.


Шесть здесь — число обычной разведгруппы или диверсионной партии для засады, а не штатного «гранатомётного расчёта»: специализированных подразделений под ПРГШ в бригадах не формировали. Просто к 1944 году каждый второй боец в группе шёл с винтовкой Мосина, на которой жила насадка-мортирка. В этом и заключался смысл всей системы: не новый род войск, а апгрейд обычного партизанского отделения.

Сама тактика «шестерых одновременно» косвенно описывает и ограничения ПРГШ. Точность надкалиберной гранаты, разогнанной холостым патроном из самодельной мортирки на гильзе, была невысокой; стрелять прицельно по точечной цели на 300 метров такая система не позволяла. ПРГШ работал как залповое и площадное оружие: по колонне, по группе, по гарнизону. По одиночной фигуре нет.

Послевоенной карьеры у системы не случилось. Ружейные мортирки эпохи Дьяконова в пехоте уходили окончательно: их место занимали ротные миномёты, а позже подствольные гранатомёты следующего поколения. Но партизанское оружие вообще живёт по другой логике, чем армейское. Армейское идёт от конструкторской мысли к материалу: КБ ставит задачу, под неё подбирают сталь, порох, технологию. Партизанское идёт обратно — от того, что лежит под ногами, к тому, что из этого получится. Водопроводная труба, гильза 45-мм, винтовка Мосина — это не выбор инженера, а инвентарь леса 1943 года; конструкция собирается из него, а не наоборот.

Поэтому ПРГШ остался в той же категории, в какой остаются финские пистолеты-пулемёты подпольной сборки сороковых или югославские миномёты девяностых. Везде один и тот же набор условий: нет промышленной базы, идёт локальная война, под рукой только то, что осталось от чужого хозяйства. И везде один и тот же ответ — оружие, которое никто специально не проектирует. Оно появляется заново каждый раз, когда заводов нет, а триста метров до противника есть.