Дорога обратно: дети-репатрианты 1945–1946

Для ребёнка, угнанного из-под Орла или Витебска в 1942 году, май сорок пятого был не концом войны, а началом второго перемещения. Освобождение и возвращение — не одно и то же: между ними лежала дорога, устроенная по своей логике. У этой дороги были свои институты, свои сроки и своя цена.

Карточка с двумя десятками граф, очередь в коридоре бывшей казармы под Лейпцигом, подросток, который путается, отвечая, как звали мать, потому что три года не произносил её имени по-русски. С этой бюрократической сцены, а не с момента освобождения, для большинства угнанных детей и начиналось возвращение домой.

Счёт, которого нет

Совокупный массив угнанных в Германию из оккупированных областей СССР (тех, кого в немецкой администрации называли остарбайтерами, «восточными работниками», и кого использовали на принудительных работах в сельском хозяйстве и промышленности) оценивается в литературе примерно в 4,5–5 миллионов человек. Детская и подростковая доля внутри этого массива велика, но точно не сосчитана. Причина проста и неустранима: ребёнок чаще взрослого терял документы, чаще оказывался в учреждении, не оставлявшем личного следа, чаще менял имя, иногда по чужой воле, иногда по своей, чтобы выжить. Цифра здесь не упирается в архив, она упирается в само устройство детского положения. Об этом стоит сказать сразу: разбор, который последует, заведомо схватывает не всех, и о тех, кого он не схватывает, придётся отдельно вспомнить в конце.

В историографии этим массивом занимались по-разному. Виктор Земсков в работах девяностых годов дисциплинировал цифру: показал, насколько завышены были эмигрантские оценки числа невозвращенцев, и вернул статистику репатриации в работоспособные пределы. Павел Полян в «Жертвах двух диктатур» пошёл другим путём и построил типологию: остарбайтер при крестьянском хозяйстве и остарбайтер при заводском бараке — две разные истории, не сводимые к одной графе. Один жест дисциплинирует подсчёт, другой расщепляет его на различимые случаи. Для детской составляющей репатриации второй жест точнее: цифра здесь почти всегда подведёт, типология удержит.

Германия до мая: четыре положения

К весне 1945 года ребёнок 8–14 лет встречал освобождение в одном из четырёх типических положений, и от того, в каком именно, зависело почти всё последующее.

Крестьянское хозяйство. Подростка отдавали в работники к бауэру, немецкому крестьянину-хозяину, и обстановка эта часто оказывалась полусемейной: общий стол, угол в доме или над хлевом, повседневный немецкий язык, втягивание в хозяйственный год. К весне сорок пятого такой подросток говорил по-русски с трудом, помнил мать смутно, а хозяйку отчётливо.

Трудовой лагерь при заводе или совхозе: барак, подростковая бригада, режим, отдалённо напоминавший взрослый остарбайтерский. Здесь чужой уклад усваивался хуже, но и собственный истончался: память о довоенной деревне держалась на сверстниках по бараку, и держалась не у всех.

Смешанная семейная ситуация: ребёнок, угнанный с матерью или старшей сестрой, при ней и оставался; нередко взрослый родственник к сорок пятому уже погиб, и ребёнок продолжал жить в чужом месте один, формально под чьим-то присмотром. /

Немецкое детское учреждение для самых младших, потерявших связь со взрослыми ещё в дороге или в первые месяцы. Здесь язык, имя и биография часто переписывались уже немецкой администрацией, иногда без умысла, иногда намеренно.

Каждое из четырёх положений задавало свою степень усвоения чужого уклада. И именно эта степень, а не факт самого угона, определяла, чем для ребёнка станет возвращение: восстановлением или ещё одной ломкой.

Лето на пункте

Лето сорок пятого, бывшая казарма или фабричный двор где-нибудь под Лейпцигом или Магдебургом. Длинный коридор, очередь, стол с офицером и переводчиком, та самая карточка с двумя десятками граф. Ребёнок отвечает на вопросы: иногда по-русски, иногда подыскивая слова, иногда через немца-сопровождающего, потому что русского в нём почти не осталось. Имя матери, отца, название деревни, год угона. Если деревня названа правильно, графа заполняется; если ребёнок путает названия или называет немецкое имя, к которому привык, рядом ставится помета, и его ведут в общую палату ждать. Койка, миска, чужие дети, многие из которых спят впервые за несколько суток. Через день или через неделю — этап дальше: эшелон на восток, пересадка на советской стороне, ещё один пункт, ещё одна карточка. Это не страшнее того, что было до, и не легче; это другое, медленное, бюрократическое, упорядоченное время, в котором ребёнок впервые после угона перестаёт быть рабочей единицей и становится единицей учётной.

За этой сценой стоял отлаженный к лету 1945 года механизм. Сборно-пересыльные пункты (учреждения первичного приёма репатриантов, развёрнутые преимущественно в советской зоне оккупации и прифронтовой полосе) работали под общей координацией Управления уполномоченного Совнаркома по делам репатриации, созданного осенью 1944 года, во главе с генерал-полковником Ф. И. Голиковым. На самих пунктах работали офицеры НКВД, отвечавшие за фильтрацию, и представители репатриационного аппарата, отвечавшие за дальнейшее движение. За учётным столом нередко сидел человек, сам недавно с фронта, в выгоревшей гимнастёрке, а переводчиками подрабатывали остарбайтеры постарше, ещё ждавшие своей очереди на отправку: это была работа на месяц вперёд, не больше. Здесь важно различение, которое в популярных пересказах часто стирается.

Для взрослых мужчин призывного возраста фильтрация могла обернуться следственной процедурой с возможным выходом в спецлагерь НКВД, учреждение проверочно-фильтрационного содержания, не тождественное ГУЛАГу, хотя пересечения между ними бывали. Альтернативой был перевод в штрафное подразделение действующей армии, часть, куда направляли на боевое искупление вины. Это разные процедуры с разными последствиями. Для женщин и стариков фильтрация была административной: проверка и отправка по месту прежнего жительства. Для детей административной в чистом виде, с задачей установить личность, разыскать семью и переадресовать в учреждение по подведомственности. Дальше детьми на советской стороне занимался уже Наркомпрос, Народный комиссариат просвещения, в чьём ведении находились детприёмники, распределители и детские дома.

Три траектории после фильтра

После фильтра расходились три траектории, и каждая была отдельной историей.

Возвращение в семью, если родители были живы, найдены и имели куда принять ребёнка. На бумаге это была норма; в действительности всё зависело от того, цела ли деревня, цел ли дом, не угнан ли ещё кто-то из родных. Ребёнок, забывший русский, в орловской или смоленской деревне сорок шестого года — сюжет, многократно описанный в поздних мемуарах: первые месяцы немоты, насмешки сверстников, медленное возвращение языка, иногда так и неполное.

Определение в советский детский дом, если семья не найдена или родители погибли. Здесь начиналась третья жизнь подряд: после довоенной деревни и немецкого хозяйства казённое учреждение, в котором подросток оказывался старше большинства воспитанников по опыту и младше по образованию.

Оседание у дальних родственников через длительный розыск, занимавший иногда годы; к концу сороковых поиск, как правило, либо завершался, либо обрывался.

Во всех трёх случаях возвращение оказывалось неполным в том смысле, в каком неполным бывает любое возвращение через несколько лет: места, куда возвращались, уже не было. Не было довоенной деревни — была послевоенная. Не было довоенной матери — была мать, прошедшая оккупацию, потерю. Не было довоенного ребёнка — был подросток с двумя или тремя укладами в памяти, ни один из которых не сходился с тем, куда его привезли. Учётно репатриация заканчивалась моментом передачи в семью или в учреждение. Человечески длилась десятилетиями.

Справки
Виктор Земсков (1946–2015): советский и российский историк, в 1990-е годы первым ввёл в научный оборот рассекреченную статистику репатриации и спецпоселений; его расчёты существенно скорректировали в сторону снижения завышенные оценки числа невозвращенцев, бытовавшие в эмигрантской и западной литературе.
Павел Полян (р. 1952): историк и географ, автор книги «Жертвы двух диктатур: Остарбайтеры и военнопленные в Третьем рейхе и их репатриация» (1996, расширенное издание 2002), классической работы по истории принудительного труда советских граждан в нацистской Германии и их послевоенной судьбе.
Управление уполномоченного СНК СССР по делам репатриации: ведомство, созданное постановлением СНК от 23 октября 1944 года для координации возвращения советских граждан из Европы. Возглавлялось генерал-полковником Ф. И. Голиковым. К концу 1946 года через систему сборно-пересыльных пунктов прошло, по данным управления, более 5 миллионов человек.