Иран: взгляд в прошлое через призму отношений Москвы и Сефевидов в XVI веке

Вступление, или Парадоксы иранского чуда

Очередная стадия инициированного Израилем — надо полагать, что все-таки им, а не США — конфликта с Ираном завершена. И если рассуждать в категориях долгосрочной перспективы, то о победителе говорить рано.

Многое будет зависеть от способности Тегерана к внутренней трансформации, позиции клана Лариджани и фактических хозяев страны – КСИР. Об этом см.: «Клан Лариджани – последняя надежда США на равноправный диалог с Ираном?».

Замечу, что трения в процессе американо-иранского диалога в Пакистане подтвердили: гибель самого влиятельного представителя клана «иранских Кеннеди» навредила делу, ибо, окажись он жив, Тегерану и Вашингтону было бы проще найти компромисс, учитывая связи А. Лариджани с западными элитами и его авторитет в КСИР.

Так или иначе, но социально-экономическое положение в Иране сейчас хуже, чем полученные им после провала американо-израильской агрессии политические дивиденды. И многие, констатируя победу Ирана, не замечают социально-экономической пропасти, у края которой оказалась теократия.

Однако, если полистать страницы истории, запечатленной средь заснеженных вершин Загроса и на просторах испепеленной солнцем солончаковой пустыни Деште-Кевир, то можно найти примеры того, как Иран выкарабкивался из-под руин, обретая былое величие.


Даже поражение от войск Александра Великого обернулось для персов культурологическим триумфом: Македония быстро утратила политический вес в регионе, в отличие от державы Селевкидов, занимавшей бóльшую часть рухнувшей империи Ахеменидов и сочетавшей в себе эллинистическую культуру с персидской.

Далее Парфянское царство взяло у условного Запада реванш при Каррах за Гавгамелы. На смену Аршакидам пришли видевшие себя наследниками Ахеменидов Сасаниды.

Казалось бы, удар по ним армии василевса Ираклия, а потом разгром хлынувшими из Аравийской пустыни арабами поставил точку в персидской политико-культурной традиции, ибо ислам нес в себе иную идентичность.

Однако под сенью полумесяца произошло обратное, для чего достаточно познакомиться с биографиями большинства ученых «Золотого века» ислама, в массе своей этнических персов – Ибн Сины, например. Да и персидское зороастрийское влияние на ислам нельзя отрицать.

Напомню, что на первых порах власть халифа носила выборный характер. Я не стану утверждать, что впоследствии возобладавший принцип наследственной монархии в политической культуре ислама был целиком заимствован из персидской традиции, но, пусть и опосредованное, ее влияние все же было.


Интересующее нас XVI столетие также связано с преодолением страной очередного кризиса: на историческую сцену вышла вернувшая Ирану величие династия Сефевидов, хотя, с точки зрения исследователей, не являвшаяся, в этническом плане, собственно персидской.

От Хулагидов до Ак-Коюнлу

Парадоксально, но импульс к очередному возрождению Ирана дали Хулагиды, сокрушившие Аббасидский халифат и нанесшие путем разорения Багдада с его богатейшей библиотекой, полагаю, непоправимый удар исламской интеллектуальной культуре.

И тем не менее сменившая веру в Тенгри на Аллаха вчера еще кочевая элита державы ильханов предприняла ряд шагов к возрождению иранской, казалось бы, погребенной под копытами монгольских коней и утонувшей в Тигре вместе с бесценными рукописями багдадской библиотеки культуры. Так, Хулагиды реанимировали интерес к поэме «Шахнаме», заново отстроили Багдад, хотя и без прежнего блеска.

Чуть в сторону и на предмет Тенгри и Аллаха: в покоренных исламских регионах монгольская элита скорее шла путем религиозного синкретизма, чем строгого монотеизма, о чем см.: «От бубна шамана к посоху суфия, или Путь ислама в Средней Азии».

Словом, Хулагиды заложили основу, а Сефевиды сделали шаг к политическому возрождению Ирана, расширив его границы.

В Западной Евразии Иран, наряду с Османской империей и Русским царством, в XVI в. становится ведущим игроком.

И вот теперь мы подходим к интересующей нас теме: контактам Калитичей – на мой взгляд, с научной точки зрения так корректнее называть правившую сначала Москвой, а потом Россией до 1598 г. династию – и Сефевидов.

Впрочем, контакты с ираноязычной политико-географической и культурной средой набиравшей вес Москвы начались раньше – по мере распада улуса Джучи.

Русские купцы, как отмечает востоковед Т.К. Кораев, впервые, во всяком случае после монгольского нашествия, появляются в Иране во второй половине XV в. Разумеется, наиболее известен из них Афанасий Никитин благодаря своему «Хождению за три моря».

География московской дипломатии в указанном столетии, если не ошибаюсь, была не столь масштабной и затрагивала земли соседнего с Ираном государства Ширваншахов, располагавшегося на территории современного Азербайджана и еще в IX столетии обособившегося от Арабского халифата.

Правившая им династия Дербенди – арабская, но испытавшая персидское культурное влияние и говорившая на персидском языке. В 1465, 1466 гг. ширванский шах Фаррух-Йасар Дербенди обменялся с Иваном III посольствами.

Эти отношения, по меньшей мере для Москвы, носили актуальный характер в связи с падением Константинополя в 1453-м, гибелью Трапезундской империи – осколка Восточно-Римской – и затем подчинения султану Крымского ханства.

В сфере внимания – в XV в. еще периферийного – Порты оказываются Астраханское и Казанское ханства, что в перспективе должно было привести к обострению отношений двух держав, поскольку Поволжье и Северный Прикаспий становились частью геополитических интересов складывавшегося Русского царства.

Соответственно, Москва стремилась расширить контакты с прилегающими к региону государствами. Помимо Ширвана, интерес Калитичей вызывала другая сильная региональная держава – Ак-Коюнлу, территория которой включала в себя Закавказье и запад Прикаспия с ключевым его торгово-экономическим и военным центром Дербентом.

Не вдаваясь в детали истории Ак-Коюнлу, замечу, что после смерти Тамерлана в 1405 г. и до создания Сефевидского Ирана в 1501-м, он представлял собой главного соперника османов в Восточной Анатолии.


Т.К. Кораев приводит любопытные сведения о контактах Ивана III с выдающимся правителем Ак-Коюнлу Узун-Хасаном, превратившим конгломерат тюркских племен в мощного регионального игрока, с которым искали союз не только Москва, но и Венеция:


О реакции Узун-Хасана на инициативу московского государя нам из источников ничего не известно. Думается, причины в следующем: Москва располагалась на периферии не то что геополитических интересов Ак-Коюнлу, но и, повторю, более близкой Порты, основная экспансия которой в начале XVI в. простиралась на юг и была связана с покорением мамлюкского Египта, после чего султан Селим I принял титул халифа – главы исламского мира.

К слову, он носил то же прозвище, что и оба его русских современника Ивана – Явуз, то есть Грозный, да и титул халиф принял, по историческим меркам, почти в то же время, когда митрополит Макарий возложил на голову Ивана IV шапку Мономаха.

Тогда ведь прозябавших под властью мусульман политический вес четырех старейших патриархатов был ничтожен, а фигура царя в картине мира того же Грозного и его подданных приобретала сакральный характер, о чем см.: «На пути к царству: Русь в зеркале Священной истории».

Войны Ак-Коюнлу с Портой велись с переменным для обеих сторон успехом, но могильщиком первого стал основатель державы Сефевидов Исмаил I, которую, впрочем, Т. К. Кораев называет преемницей Ак-Коюнлу, подразумевая, видимо, культурологическую и отчасти религиозную составляющие.

Почему отчасти? Потому что в покоренной Исмаилом I стране господствовал суннитский ислам. Сефевиды же придерживались шиизма, что сделало их непримиримыми врагами османов и придало своеобразный в мире ислама облик иранской культуре.

Например, культ мученичества свойственен, как мне представляется, в большей степени шиитской, чем суннитской традиции.


С Сефевидами Москва установила более тесные контакты, чем с Ширваном и Ак-Коюнлу. По большому счету, с них начинается история российско-иранских отношений, что стало следствием экспансионистской политики сначала великих князей, а потом царей, интегрировавших осколки улуса Джучи.

Именно интегрировавших, учитывая титулатуру русских самодержцев вплоть до 1917 г. В этой связи я согласен с историком-медиевистом И. Н. Данилевским, полагающим воссоздание наследия Чингисхана под эгидой Москвы.

Здесь позволю себе ремарку, напрямую к теме статьи не относящуюся, но которая мне видится важной в контексте популярности в интеллектуальном пространстве России евразийской идеи, что обуславливается во второй половине 1980-х – 1990-е выходом в свет живо написанных и захватывающих, хотя и весьма спорных с научной точки зрения, книг Л.Н. Гумилева и возрождением интереса к трудам столпов движения, эмигрантских мыслителей, прежде всего П.Н. Савицкого и князя Н.С. Трубецкого.

Но, отдавая должное интеллектуальному – более публицистическому, чем научному – наследию евразийцев, замечу: в культурном плане Россия – европейская страна, рожденная на фундаменте Pax Romana.

Соответственно, ирано-российские контакты носили прагматичный с обеих сторон характер и не были связаны с существенным культурным влиянием стран друг на друга.

Первые контакты

Первое посольство Исмаила I посетило Москву в 1521 г., и с тех пор связи постепенно развивались. Военные успехи Ивана IV в Поволжье и Северном Прикаспии не остались без внимания и сына Исмаила I Тахмаспа I, в 1552 г. направившего с богатыми и, по словам Т.К. Кораева, впечатлившими царя дарами посольство в Москву.

Об уровне дипломатического взаимодействия между Москвой и сначала Казвином, а потом Исфаханом – столицами Сефевидов – свидетельствует интенсивный обмен посольствами. Т.К. Кораев приводит соответствующую статистику:


В чем же причина столь тесных контактов? В отрезанности обеих держав от ключевых морских коммуникаций. Россия, как известно, до XVIII в. вынуждена была довольствоваться Белым морем. Сефевиды же оказались отрезаны османами от Средиземноморья и португальцами – от Ормузского пролива.

Соответственно, сама география способствовала расширению торговых связей между двумя странами. Кроме того, Иран выражал заинтересованность в нейтрализации, посредством союза с северным соседом, левого фланга направленной против него османской экспансии.

Это же в картине мира Кремля XVI в. Порта, посредством опоры на Крымское ханство, представляла угрозу для недавно завоеванного Поволжья с высоким процентом мусульманского населения, покровителем которого считал себя султан.

Взгляд Сефевидов, думаю, был иным: именно Россия нависала над Портой, препятствуя ее экспансии через юг Волго-Донского бассейна, Северный Кавказ и Закавказье в направлении северных границ Ирана.

Опасения Сефевидов за свои северные рубежи выглядели обоснованными на фоне инициированного великим визирем – этническим сербом М. Соколлу – похода на Астрахань, о чем шла речь в статье «Нежеланная война: первое столкновение России и Турции».


Подтверждением обеспокоенности Сефевидов все более возрастающей активностью Стамбула в указанном регионе служит прибывшее, причем в период осады войсками Селима II Астрахани, в Москву иранское посольство с предложением заключить военный договор.

Царь отправил в Иран ответную миссию дипломата Алексея Хозникова, не давшую результата: слишком далеко обе державы располагались друг от друга, что делало маловероятной координацию их военных усилий.

Дженкинсон: миссия невыполнима

Плюс Москве было проще договориться со Стамбулом, чем вступать с ним в конфронтацию. Тем более что скованный в Прибалтике Иван IV не потянул бы еще одну полномасштабную войну, и так от войск Девлет-Гирея в 1572 г. еле отбились.

Да и османы после провала Астраханской осады целое столетие – до Чигиринских походов – не стремились к обострению отношений с Россией.

Т.К. Кораев приводит также любопытный пример, когда Россия выступила посредником в налаживании связей Англии с Сефевидами.

Речь о путешествии в Иран английского дипломата Э. Дженкинсона, прибывшего в Россию вместе с посольством Р. Ченслера.

Дженкинсон посетил Бухару, Дербент и добрался до Казвина. Однако Тахмасп I не принял его: мол, нельзя шииту разделять стол с кафиром. Но это скорее предлог. Реальная причина заключалась в нежелании Казвина нервировать Стамбул: в памяти Сефевидов еще не изгладилось понесенное ими поражение от османов в Чалдыранской битве 23 августа 1514 г.

В общем, «шаханшах, – по словам Т.К. Кораева, – даже подумывал о том, чтобы отослать голову самозваного посла в Стамбул».

Но не только англичане и венецианцы проявляли в Западной Европе интерес к далекому Ирану:

Подобно фениксу из пепла

Впрочем, ко времени предпринятой испанским королем попытки вступить в переговоры Тахмасп I шесть лет как умер, а Иран погрузился в омут междоусобиц, настолько тяжелых, что, казалось, вот сейчас-то история его цивилизации завершится и на смену ей придет навязываемая османами тюркская религиозно-культурная традиция, которая и растворит в себе персидский этнос. Однако Иран возродился вновь. Но это — другая история.

Продолжение следует...

Использованная литература
Кораев Т.К. Московская Русь и сафавидский Иран в Прикаспии XVI-XVII вв.: соседство, соперничество, сосуществование
Французов С. Полифония ислама
Никитенко Е.Л., Иванов К.С. Нарратив святости в рассказе о жизни политического деятеля: мемуары шаха Тахмаспа I Сефевида