От манёвра к тупику: как технология закрыла фланг в 1914 году

В августе 1914 года миллионы людей пошли в наступление по уставам, написанным до того, как родились их пулемёты. За два месяца, август и сентябрь, французская армия потеряла убитыми, ранеными и пропавшими без вести, по разным оценкам, от 260 до 385 тысяч человек. Немецкие колонны прокатились через Бельгию, вышли к Марне и встали. К ноябрю фронт от Северного моря до швейцарской границы, около 720 км (450 миль), застыл в линии окопов, которую уже нельзя было обойти. Кампанию планировали короткой. К ноябрю под неё не подходило ни одно слово из довоенных уставов: ни «наступление», ни «оборона», ни «преследование».

Уставы 1870 года против пулемёта 1914-го

Европейские штабы вступали в 1914 год с памятью о войне 1870–1871 годов и с книгами, написанными по её итогам. Решающее значение придавалось наступательному духу, фронтальному удару, фланговому охвату и роли кавалерии в развитии успеха. Французская армия держалась доктрины «наступления до предела» (offensive à outrance), символом которой служили красные штаны пехоты, демонстративно несовместимые с маскировкой.

Германский Генеральный штаб опирался на план Альфреда фон Шлиффена: гигантский охватывающий манёвр правым крылом через Бельгию, обход Парижа с запада, окружение основных сил французов в пограничных департаментах. Преемник Шлиффена Гельмут фон Мольтке-младший к 1914 году ослабил правое крыло, переведя часть дивизий на левое и на восток против России. Манёвр сохранил очертания, но потерял запас прочности.


Был и другой опыт, на который штабы посмотрели вполглаза. В 1904–1905 годах в Маньчжурии русские и японские армии впервые столкнулись со скорострельной артиллерией, пулемётами, колючей проволокой и полевыми укреплениями в массовом масштабе (немецкие наблюдатели, кстати, побывали и на той, и на другой стороне, и доклады их в Берлине читали внимательнее, чем где бы то ни было). К 1914 году Германия располагала значительными запасами тяжёлой артиллерии и миномётов, разработанных и закупленных по выводам из этих наблюдений; французская и британская армии считали такое оружие принадлежностью прошлого века. Французы и британцы предпочли извлечь из той же войны иной урок: о решающей роли наступательного духа. Что этот дух стоит против немецкой гаубицы, выяснилось в августе 1914-го: счёт идёт на сотни тысяч убитых и раненых за два месяца.

Три машины, закрывшие фланг

К началу войны на поле боя действовала тройка средств, которые по отдельности были известны давно, а вместе создавали нечто новое. Пулемёт системы Максима, поступивший на вооружение в конце XIX века, давал технический темп около 450–600 выстрелов в минуту (в зависимости от модификации); устойчивый боевой темп с учётом смены лент, охлаждения и перегрева, порядка 250–300. Оба показателя были недостижимы для стрелковой роты любой численности. Британский «Виккерс» работал в той же логике: водяное охлаждение ствола, тканевая лента. Французский «Гочкис» М1914 был устроен иначе: воздушное охлаждение и жёсткие металлические обоймы на 24 патрона (позднее — также гибкие ленты), что давало меньшую длительную скорострельность, но снимало проблему подвоза воды. Несмотря на разницу систем, итог на местности был один: расчёт из двух-трёх человек, укрытый за бруствером, удерживал участок фронта, который прежде требовал роты стрелков. Когда наступающая цепь выходила на дистанцию прямого огня, пулемёт не давал ей дойти.


С артиллерией всё произошло раньше и без шума, настолько без шума, что к 1914 году половина европейских уставов этого ещё толком не заметила. До этой революции каждый выстрел сбивал орудие с места: пушку откатывала сила отдачи, расчёту приходилось накатывать её обратно и заново наводить. Так работала, например, французская 90-мм полевая пушка системы де Банжа образца 1877 года, образцовое полевое орудие своего поколения, с которым французская армия вошла в 1880-е и часть 1890-х. Французская 75-миллиметровая пушка решила проблему отдачи гидравликой. При выстреле назад уходил только ствол, гасил отдачу в специальном механизме и сам возвращался в исходное положение. Лафет с прицелом оставался неподвижен. Расчёт мог стрелять, не сходя с места и не теряя наводки. На приличной батарее это давало до 15 снарядов в минуту со ствола в режиме беглого огня, то есть одна батарея из четырёх орудий выпускала за минуту столько же металла, сколько батарея де Банжа за добрых полчаса непрерывной работы расчёта. Французская 75-мм образца 1897 года — самый известный пример этой техники, но к 1914 году скорострельная полевая артиллерия с механизмом длинного отката была у всех крупных армий. Немцы при этом делали ставку не на скорострельность, а на калибр и навесной огонь: тяжёлые гаубицы и миномёты оказались эффективны против полевых укреплений с самого начала войны.


Третьим звеном этой связки была колючая проволока. Её запатентовал в 1874 году в США фермер из Иллинойса Джозеф Глидден, и до начала века она использовалась в сельском хозяйстве, прежде всего для огораживания пастбищ в Великих равнинах. На поле боя её свойства оказались иными. От самой проволоки в полосе до 30 метров шириной никто, по сути, не погибал. Пехотинец, застрявший в ней, оставался под пулемётом лишние полминуты, и этого хватало. Осенью 1914 года заграждения ставились преимущественно на вбиваемых деревянных кольях, шумным способом, по которому противник легко локализовал работы. Винтовой штырь («свиной хвост»), вкручивавшийся в землю бесшумно, придёт уже в 1915 году как прямой ответ на эту проблему и позволит усиливать заграждения ночью, на глазах у противника, без выдачи позиции.


Каждая из трёх машин по отдельности существовала задолго до 1914 года. Соединённые на одном участке местности, они превращали пространство перед окопом в зону, где наступающая пехота теряла половину состава за минуты. Доктрина охвата предполагала, что фланг — это место, где можно обойти. На практике обойти было нельзя нигде: любой клочок земли, занятый противником, простреливался насквозь.

Марна и «Бег к морю»: как исчез фланг

Немецкий охватывающий манёвр августа 1914 года шёл по плану до середины пути. Первая армия генерала Александра фон Клюка прошла Бельгию, обогнула Брюссель и вышла севернее Парижа. Здесь сошлись две слабости плана. Правое крыло, ослабленное переброской дивизий на восток, оказалось короче, чем требовалось для обхода Парижа с запада. Войска, прошедшие пешком сотни километров за три недели, физически выдыхались. Между Первой и Второй немецкими армиями образовался разрыв около 50 километров, в который вошли французская Шестая армия и Британский экспедиционный корпус.


6 сентября 1914 года французский главнокомандующий Жозеф Жоффр отдал приказ о контрнаступлении. На участке к северо-востоку от Парижа французская Шестая армия наносила удар по правому флангу фон Клюка. Резервы перебрасывались всеми доступными средствами; в историю вошёл эпизод с парижскими такси Renault AG-1, перевозившими пехоту в район реки Урк, притока Марны северо-восточнее Парижа (в большинстве позднейших разборов, у военных историков Джона Кигана и Барбары Такман, этот эпизод признаётся скорее символическим, чем оперативно решающим: реально на такси переехало несколько тысяч человек, остальные шли пешком). Но именно «такси Марны» зафиксировали в публичной памяти главное: исход боя теперь решался скоростью подвоза резервов и скоростью телеграфа, а не выходом кавалерии в чистое поле. Немецкое командование, увидев угрозу охвата собственного правого крыла, приказало отойти на рубеж реки Эна, и вместе с этим отходом перестал существовать как оперативный документ план, по которому армия шла в Бельгию.

Дальше у фронта появился четвёртый участник, о котором редко вспоминают рядом с пулемётом и гаубицей: железная дорога. Германская мобилизация работала по знаменитому расписанию (Aufmarschplan) с точностью до часа; французский План XVII был построен по той же логике. К сентябрю 1914 года скорость переброски дивизий по рельсам уже превышала скорость пешего обхода фланга на десятки часов в сутки. Каждый раз, когда одна из сторон пыталась обойти открытый северный фланг противника, противоположная сторона успевала перебросить туда дивизии по железной дороге быстрее, чем наступающие колонны успевали выйти на оперативный простор. Дело было не в солдате: солдат шёл примерно так же, как сто лет назад. Дело было в том, что перебрасывать дивизии теперь умел паровоз.


Так и начался «Бег к морю». Каждая из сторон, видя, что фронтальный прорыв безнадёжен, пыталась обойти северный фланг противника. Противоположная сторона перебрасывала туда же дивизии по рельсам, продлевая собственную линию. Манёвр повторялся севернее, потом ещё севернее, пока в конце ноября 1914 года линии не упёрлись в Северное море у Ньюпорта, бельгийского порта на побережье.

На этом последнем участке фронт упёрся в географию буквально. Между 25 и 31 октября 1914 года бельгийское командование по приказу короля Альберта I открыло шлюзы в Ньюпорте во время прилива и впустило морскую воду в низменность между рекой Изер и насыпью железной дороги Ньюпорт — Диксмюде. К концу октября на этом участке стояла полоса воды глубиной около метра и шириной до пяти километров, остановившая немецкое наступление надёжнее любых окопов. Крайний правый фланг бельгийской армии стоял на дюнах у самой кромки Северного моря, и дальше идти было некуда. С юга фронт упирался в швейцарскую границу у Бельфора. Около 720 километров сплошных позиций от Северного моря до швейцарской границы, и обходить эту линию было больше негде.

Здесь требуется оговорка: позиционный тупик в его западноевропейском виде был феноменом прежде всего Западного фронта. На востоке, где плотность войск на километр фронта была в разы ниже, манёвренная война продолжалась ещё долго, и Танненберг в августе 1914-го выглядел совсем иначе, чем бои во Фландрии. На Ближнем Востоке кавалерийские рейды генерала Эдмунда Алленби под Беэр-Шевой и Дамаском в 1917–1918 годах показали, что в подходящих условиях конница ещё способна решать оперативные задачи; позднее советская Первая конная армия Будённого подтвердит то же самое в иной войне. Но именно западный опыт стал главной школой для всех армий до конца Первой мировой.

Зима в окопах

Первые окопы зимы 1914–1915 годов были не системой, а импровизацией выживания. Их рыли там, где застала ночь после неудачной атаки или отступления; рыли мелко, рассчитывая на скорое возобновление движения. Глубина и плотность гарнизона диктовались представлениями ещё наполеоновской эпохи: солдат стоит плечом к плечу, ведёт огонь по команде, в случае атаки выходит вперёд штыковым ударом. На практике мелкий окоп, забитый людьми, становился идеальной мишенью для гаубичного снаряда: один разрыв выводил из строя десятки человек.


Опыт зимы 1914 года переписал эти правила за несколько месяцев. Траншею стали углублять: типичная глубина зимы 1914/15 составляла 1,5–2 метра; зрелая система с глубиной до 2,5 метра, бетонированными огневыми точками и глубокими подземными убежищами сложится у немцев только к 1916 году. Прямые участки сменились зигзагом или ломаной линией: если снаряд попадал в траншею или граната залетала в неё, осколки и взрывная волна не распространялись на десятки метров вдоль. Появилась вторая линия, поддерживающая, в 65–90 метрах позади передовой, и связные траншеи, соединявшие их перпендикулярно. К весне 1915 года на ряде участков начала формироваться третья линия в глубине.

Впереди передовой линии разворачивалась полоса проволочных заграждений. Её ставили не в один ряд, а полосами до 30 метров глубиной, в шахматном порядке. Под передовой траншеей появились первые подземные укрытия: небольшие ниши и землянки, перекрытые брёвнами и землёй. Эти укрытия защищали от шрапнели и осколков, но создавали собственную ловушку, которая в полной мере проявит себя весной 1915 года с приходом газа: тяжёлый хлор скапливался в низинах и в укрытиях, и солдат, спасаясь от него, выскакивал под снаряды и пулемётный огонь.

Это была система. Жить в ней было тяжело. Средняя температура во Фландрии в декабре–феврале держится около +2…+5 °C, грунтовые воды на низменности стоят на глубине 30–50 см, и окоп заполняется водой почти сразу после того, как его выкопали. Откачивать её было нечем; вычерпывали котелками, утаптывали дно досками от ящиков из-под снарядов. Сухие носки и дрова на огонёк ценились в передовой траншее выше пайка. Британские полевые медики зафиксировали зимой 1914/15 массовое поражение ног от долгого стояния в холодной воде; болезнь получила название trench foot, траншейная стопа, и до конца войны выводила из строя десятки тысяч человек ежегодно. Британские медики уже к началу 1915-го требовали от штабов того же, что строевой офицер видел в декабре: окопы рыть глубже, дно мостить, людей менять чаще. Доктрину писали снизу.


И ещё одна особенность этой зимы определит всё, что произойдёт дальше. К 1914 году скорость огня выросла на порядок: пулемёт, гаубица и скорострельная полевая пушка стреляли в десятки раз чаще, чем оружие предыдущего поколения. Скорость связи на этот же порядок не выросла: полевой телефон работал только по проводам, провода рвались от первого же артобстрела, посыльный с приказом доходил за часы, флажки и ракеты различались только в ясную погоду. Атака начиналась по расписанию, и если что-то на её участке шло не так, командир дивизии узнавал об этом, когда поправить уже было нельзя. Именно из этой вилки — огневая мощь работает на новой скорости, управление на старой — растёт вся история того, почему тактические прорывы 1915–1917 годов раз за разом не превращались в оперативные.

Командиры этой зимы ещё писали приказы языком манёвренной войны: «энергично преследовать», «выйти на оперативный простор», «развить успех конницей». Те же приказы зимой 1914/15 исполнялись пехотой, копающей вторую и третью линию, и расчётами, считающими часы подвоза резерва. Через год язык приказов начнёт догонять окопную реальность, но в 1914–1915-м это ещё два разных языка.

К зиме 1914/15

К началу 1915 года война на Западе перестала быть войной из учебника. Условия диктовала тяжёлая артиллерия. Пулемёт делал атаку в полный рост невозможной, проволока удерживала это состояние на местности, железная дорога подвозила резервы быстрее, чем противник успевал обойти фланг. Лопата довершала дело.

Позже эту войну будут описывать через её ответы, а не через её причины. Танк, газ, авиация, штурмовые группы — список технических новинок, которые «изменили ход войны», сложится уже в межвоенной публицистике и пойдёт оттуда в школьные учебники. Две формулы, которые особенно прижились в этой публицистике, стоит привести именно как образцы такой задним числом написанной истории:



Обе формулы по существу неверны. Газ под Ипром в апреле 1915 года произвёл шок, но не прорыв; немцы сами не были готовы развить успех. Танк на Сомме в сентябре 1916-го показал себя посредственно: из 49 машин до исходных позиций дошли 32, до позиций противника около 18, и оперативного эффекта они не дали. Настоящий вес танка проявится только в 1917–1918 годах, при Камбре и в «Стодневном наступлении». Технические новинки не «меняли ход войны» сами по себе: они входили в уже сложившуюся систему позиционного тупика и с разным успехом пробовали её взломать.

А тупик к зиме 1914/15 уже сложился полностью. Офицеры этой зимы листали довоенные уставы и не находили в них нужной страницы. Дописать её предстояло им самим, в окопах, под огнём, к 1917 году. Многие из тех, кто этот устав фактически и писал, — ротные, батальонные, дивизионные офицеры зимы 1914/15, — до 1917 года не дошли.

Продолжение следует...