Король, который не умер. Артиллерия после Карабаха, Украины и эпохи дронов

К маю 2026 года спор об «устаревании» артиллерии идёт ровно столько же, сколько длится самая большая артиллерийская война в Европе со времён 1945-го. Параллельно с разговорами о том, что ствол и снаряд уходят на покой, обе стороны фронта, по оценкам западных аналитиков, от Купянска до Запорожья продолжают расходовать боеприпасы тысячами в сутки.

Восемьдесят процентов потерь: что показывает счёт

В 2020 году Корпус морской пехоты США объявил программу Force Design 2030: число батарей буксируемой ствольной артиллерии в составе корпуса предстояло сократить с двадцати одной до пяти (параллельно наращивались батареи РСЗО HIMARS). Ставка делалась на дроны, ракеты, информационные сети и мобильные ударные группы. Через два года, уже в украинских полях, стало ясно: вести войну с равным противником без массовой артиллерии нечем, и весь альянс начал ревизию подобных решений.

Цифра, на которую опираются почти все профильные исследования последнего десятилетия, держится с поправками уже больше столетия: по устойчивой оценке, идущей со времён исследований Второй мировой и Кореи, до восьмидесяти процентов потерь в высокоинтенсивной войне даёт взрывчатка, а не пуля. Из десяти выбывших солдат восьмерых и девятого выводит из строя разрыв снаряда или мины, а не очередь из стрелкового оружия. Мода на технологии тут ни при чём. Современная артиллерия как отдельный класс убойности считается с франко-прусской войны 1870 года, когда казнозарядные пушки Круппа впервые показали, что современная артиллерия – отдельный класс оружия. Первая мировая закрепила вывод позиционно: к 1916 году артподготовка стала главным способом подавить оборону противника. Курская дуга повысила насыщенность контрбатарейной борьбы. Функция от 1870-го до 1943-го одна и та же: подавлять, рушить укрытия, не давать противнику работать. Меняется техника: дальше стреляет, точнее ложится, быстрее отвечает.


Карабах-2020 здесь стоит особняком и, кажется, до сих пор недопонят. В медийной памяти война осталась как «триумф Bayraktar» и «революция дронов». В реестрах потерь армянской техники, собранных по открытым источникам, картина другая: на ударные БПЛА приходится примерно треть, на классическую артиллерию и РСЗО (реактивные системы залпового огня) – большая часть остального. Видео разрыва ОФС (осколочно-фугасного снаряда) на армянской позиции просто никто не выкладывал в общий доступ. Видео работы Bayraktar выкладывали в режиме реального времени, и «революция» оказалась во многом продуктом монтажа.

Три минуты: как прозрачное поле боя перекроило тактику

Типовой эпизод, описанный в открытых источниках. Расчёт российской 152-мм буксируемой гаубицы Д-20 выходит на огневую позицию и делает три выстрела, около сорока секунд работы. С первого же выстрела над позицией висит украинский разведывательный БПЛА: недорогой коммерческий аппарат, переделанный под военные задачи. Картинка идёт в командный пункт, координаты – в украинское контрбатарейное подразделение. Расчёт начинает свёртывание: придать стволу нулевой угол, зафиксировать его на походном стопоре, поднять станины домкратом, свести их, прицепить пятитонное орудие к тягачу. По нормативу даже у опытного расчёта это ещё минимум две-три минуты. На четвёртой минуте от первого выстрела по позиции приходит ответный залп; орудие к этому моменту чаще всего ещё стоит на месте. Зеркально та же схема работает в обратную сторону: над украинской батареей разворачивается «Орлан», и через короткое время по позиции прилетает барражирующий боеприпас «Ланцет». Офицеры Армии США, изучавшие украинский опыт, в публикациях Military Review и Field Artillery Journal оценивают полный цикл контрбатарейной борьбы (обнаружение, передача координат, огневое поражение) примерно в три минуты.


Контрбатарейная борьба – это огонь по артиллерии противника сразу после засечки её позиции. До 2022 года этот цикл в типичной армии измерялся минутами, часто десятками минут, и буксируемая артиллерия с её неторопливым свёртыванием на этом фоне выглядела вполне жизнеспособно. Сжатие до трёх минут произошло не потому, что появилась некая новая пушка. Произошло другое: над позицией постоянно висит дешёвый разведывательный дрон, его картинка идёт прямо к ударному средству. Классическая тактика (занять позицию, отстреляться, спокойно свернуться, уйти) в эти три минуты не помещается физически. Буксируемое орудие советского образца оказалось крайне уязвимым в новых условиях: оно либо стреляет один-два раза и попадает под ответ при свёртывании, либо вообще не открывает огня, оставаясь резервом «на крайний случай».

Дальше начинается счёт, который обе стороны вели на собственной шкуре. По оценкам RUSI и CSIS, на ранних этапах кампании Россия расходовала снаряды в соотношении порядка пяти к одному в свою пользу (данные не подтверждены официальными источниками РФ): помогали советские склады и инерция оборонной промышленности. Оценки западных аналитиков расходятся, но сходятся на том, что к концу 2024 – началу 2025 года это соотношение сжалось до полутора-двух с половиной к одному. Украинская сторона не нарастила производство, это миф. Российская упёрлась в собственный потолок, отсюда и сужение. Советский задел доедают, новые стволы куются медленнее, чем выбывают старые. Это рабочее ограничение, которое определяет темп операций сильнее, чем любая отдельная разработка.

У аналитиков West Point это сформулировано короче: в большой войне считается не склад, а станок. Склад конечен и расходуется быстрее, чем кажется в мирное время. После складов остаётся то, что станки выпускают в этом месяце. Кто в этом месяце сделал больше выстрелов, тот и навязывает следующий.

Дроны не заменили снаряд. Они закрыли дыру – и съели ближнюю зону

Расчёт FPV-дрона работает по танку на дистанции около четырёх километров. В соседней посадке стоит буксируемая 122-мм гаубица Д-30, на сутки расчёту выделено восемь снарядов. Если бы снарядов было сорок, не исключено, что FPV в этом эпизоде и не вылетел бы: танк накрыли бы артиллерией. Массовое применение дешёвых дронов рекламируют как новое лицо войны. На фронте это выглядит проще: на складе кончаются снаряды, и расчёт берёт то, что есть под рукой.

К весне 2026 года, по оценкам профильных аналитиков, FPV-дроны и сбросовые квадрокоптеры на ряде участков фронта дают больше поражений живой силы и лёгкой техники в ближней зоне (условные ноль-десять километров от переднего края), чем ствольная артиллерия. На этих дистанциях дрон уже не «закрывает дыру». Он стал основным средством. Тактически в радиусе видимости коптера ствол потеснился, и это факт, признаваемый обеими сторонами. Дальше этого радиуса история другая: ни по плотности огня, ни по работе в плохую погоду, ни по экономике расхода дрон со снарядом не сравнится.

С экономикой выстрела всё считается просто. Обычный 155-мм ОФС (осколочно-фугасный снаряд) стоит несколько тысяч долларов. FPV-аппарат с боевой частью – порядка тысячи. Управляемый снаряд Excalibur – от ~70 тыс. до 170 тыс. долларов, в зависимости от партии и года, за выстрел. Зенитная ракета, которой пытаются сбить «Герань», – сотни тысяч против дрона, собранного за тысячи. Заменить одно другим невозможно даже не из-за технических ограничений, а из-за стоимости боекомплекта на месяц непрерывной работы. Ствол перекрывает площадь, дрон бьёт точечно, ракета ПВО уходит на действительно опасную цель.

Реальные ниши дронов отсюда и вытекают. Главная – разведка, наблюдение и целеуказание (в западной литературе ISR): аппарат за тысячи долларов даёт картинку, ради которой раньше пришлось бы поднимать вертолёт или жертвовать жизнью наблюдателя. Дальше – точечный удар по высокоценной цели: одиночная САУ, РЛС, командный пункт. И отдельный сюжет – нарушение логистики: непрерывная угроза для колонн, переправ, складов. Лучший аргумент против «дроновой революции», впрочем, лежит в украинских заявках на западную помощь. Дроны Украина давно делает сама, а просит 155-мм снаряды. Параллельно немецкие зенитные установки Gepard показали обратную сторону экономики: 35-мм очередь по «Герани» – дуэль, которую обороняющаяся сторона может выдержать в долгую, а ракета ПВО за миллион – нет. Пушечная зенитная артиллерия, списанная в большинстве армий НАТО в нулевые как анахронизм, вернулась на фронт через четверть века.

Платформа и станок: два ответа на трёхминутный цикл

Шведская самоходная установка Archer на колёсном шасси разворачивается, делает залп и уходит с позиции за двадцать-тридцать секунд. Расчёт всё это время не покидает бронекабину. Это прямой инженерный ответ на трёхминутный цикл контрбатарейной борьбы: попасть в окно между засечкой и ударом, успеть отстреляться и тронуться раньше, чем долетит ответ.


Тем же путём идут немецко-французская башня RCH 155 на шасси Boxer, израильская Sigma, южнокорейская K9A2, где расчёт сокращён с пяти человек до трёх за счёт автоматизированного заряжания. Логика во всех случаях одна: уменьшить число людей на позиции, ускорить развёртывание и свёртывание, дать орудию шанс уйти раньше, чем долетит ответ. Перспективные версии (K9A3, безэкипажные демонстраторы на международных выставках) двигают эту линию дальше, к артиллерии под управлением одного оператора с группы машин.



Показательно, чем закончилась американская программа ERCA, попытка оснастить самоходную гаубицу M109 удлинённым стволом в пятьдесят восемь калибров с дальностью до семидесяти километров. Программа упёрлась в физику: ствол быстро изнашивался под повышенными давлениями, а кучность на максимальной дальности оставалась хуже расчётной. После полутора десятков лет работы ERCA в 2024–2025 годах свернули, и армия США перешла к закупке того, что уже производится серийно у союзников. У реактивной артиллерии своё движение: американские GMLRS-ER и PrSM с дальностями за сотню километров, российская 300-мм «Сарма» на колёсном шасси с управляемыми боеприпасами на дистанции порядка ста двадцати километров.


У российской стороны узкое место известно. Идеи и образцы есть, по оценкам западных аналитиков, не хватает точного машиностроения для современных самоходных установок и темпа выпуска новых стволов крупного калибра. Старая советская школа дала задел, рассчитанный на другую войну и другие сроки расхода. Новые батареи на фронт приходят, но не в нужном темпе. НАТО тот же расчёт почувствовало на себе: согласованная альянсом программа наращивания производства боеприпасов исходит из той же логики, выигрывает тот, чьи станки в этом месяце дали больше выстрелов.

История здесь возвращается на круг 1942–1944 годов: тогда исход кампании решался не отдельной разработкой, а тем, сколько танков, стволов и снарядов промышленность отгружала фронту в месяц. С одной поправкой, которая всё меняет: в 1943 году немецкий артиллерийский разведчик не мог за девяносто секунд передать координаты советской батареи на ударное средство. Сегодня развдечик может, и делает это с обеих сторон.

За последние десять лет артиллерия перестала существовать отдельно. Без дрона над позицией она слепа. Платформа без брони и скорости получает ответный залп раньше, чем тронется. Без работающих в три смены станков артиллерия кончается, и довольно быстро, за полгода большой войны. Король доски жив, но в одиночку не ходит – и это, по-хорошему, всё, что про артиллерию 2026 года нужно понимать.