Корейская война: мир!

К 1952 году всем было ясно, что война зашла в тупик и пора её заканчивать. Но в штабах «войск ООН» с завидной регулярностью генерились планы воздушных и морских десантов в тыл противника. Генералы были уверены: ещё немного подкреплений, самолётов, боеприпасов — и их победоносные армии вновь погонят «комми» за Ялу. Но реальность, жестокая ты тварь, не давала ни малейшего шанса воплотить в жизнь данные милитаристские фантазии. Когда военные жаловались на политиков, держащих их за ремень, они не понимали одного фундаментального факта: США устали от Кореи. В начале 50-х годов у американцев было куда девать деньги с куда большей отдачей, чем закапывать их в каменистую почву маленького полуострова на краю земли.


Пока «вице-королём» в Токио сидел Макартур, фанатик идеи глобальной войны с коммунизмом, поддерживать энтузиазм у сенаторов с конгрессменами худо-бедно получалось. Но после его отставки всем стало ясно, что война останется ограниченной и максимум, чего ждут от военных дипломаты — крепко держать фронт по 38-й параллели. Ветераны Второй мировой испытывали сильнейший когнитивный диссонанс, сравнивая всенародную поддержку борьбы с немцами и японцами и вялый интерес к войне в Корее.

При этом, если офицеры порой даже рвались в Корею, чтобы использовать войну как ступеньку на карьерной лестнице, то для призывников... Для них плюсов в участии в конфликте не было никаких — одни минусы. Тысячи молодых людей гибли в боях, от болезней и несчастных случаев защищая дело, в котором не имели никакой личной заинтересованности. Это была генеральная репетиция Вьетнама, если бы не одно «но». В Корее контингент был ещё сильно менее грамотный, чем впоследствии, но при этом куда более дисциплинированный — парни, выросшие на примере ветеранов Второй мировой. Они привыкли к тому, что солдат просто выполняет приказы, не подвергая сомнению авторитет командира — начальника.


Впрочем, и командиры в Корее были куда грамотнее своих младших коллег в Индокитае. Они понимали, что безделье развращает солдат, поэтому добивались того, что на линии фронта можно было заниматься только войной: торговцы алкоголем и запрещёнными веществами к линии боевого соприкосновения и близко не подпускались. С проститутками было сложнее: дамы с пониженной социальной ответственностью проявляли чудеса изворотливости и снимали близ позиций войск ООН разного рода курятники, в которых за умеренную плату избавляли солдат от полученного в окопах стресса. Надо отдать должное храбрости корейских путан: действия «ппалчисан» заставляли солдат «войск ООН» стрелять во всё что движется, и даже просто передвижение на расстоянии выстрела от ЛБС было смертельно опасно.


А сами позиции к 1952-му году уже представляли из себя укрепрайоны, способные вызвать приступ зависти у военного инженера Первой мировой войны: отрытые экскаваторами лабиринты траншей, пробитые отбойными молотками тоннели в горах, бетонированные бункеры и ДОТы, блиндажи, в которых бревенчатые накаты поддерживались стальными столбами. В ключевых местах были зарыты по башню танки, на которых устанавливались мощные прожектора, не оставлявшие шансов на любимые китайцами ночные атаки. И да — ассоциации с Первой мировой войной возникали уже тогда: когда в Корее побывал старый британский фельдмаршал, лорд Александер, он заметил, что линия фронта напоминает ему Фландрию.


Впрочем, это не значит, что на ЛБС было спокойно! Каждую ночь на нейтральной полосе начиналось движение: сапёры расширяли сеть траншей, разведгруппы ползли за языками, патрули вылавливали разведгруппы — в общем, кипела насыщенная ночная жизнь. Дабы отбить охоту у противника лезть по темноте на позиции, обе стороны выставляли минные поля, вешали фугасы на колючую проволоку, разбрасывали мины-ловушки. Были и типично корейские «ноу-хау»: американцы устанавливали на нейтральной полосе бочки с белым фосфором или напалмом, которые при любом замеченном шевелении подрывали выстрелом или при помощи электрического запала.

Иногда артиллеристам становилось скучно сидеть без дела, и они начинали кидать снаряды «на ту сторону». В ответ начинали работать батареи противника, и завязывалась артиллерийская дуэль, которая могла длиться неделями: 4–5 часов обстрела в день при минимуме убитых и раненых — всех дураков, желающих вылезать без нужды из блиндажа, к этому времени уже поубивало. Больше всего подобные дуэли раздражали связистов: провода полевой телефонной сети обстрелы рвали с завидной регулярностью.


Но это — на передовой. А уже на противоположной стороне холма кипела совсем другая жизнь: толпы «чигги» — корейцев-носильщиков, перетаскивали тысячи тонн боеприпасов и амуниции, ротные и батальонные штабы стрекотали печатными машинками, а деловитые связные разносили сгенерированные там приказы по подразделениям. Обычно подразделение проводило на передовой 2–3 месяца, поле чего следовала замена. За это время, несмотря на отсутствие масштабных сражений, бойцы выматывались до предела: постоянное окапывание, хозяйственные работы, а у альтернативно одарённых командиров ещё и занятия по физической подготовке...


Над позициями неслись обращения из китайских громкоговорителей с предложениями сдаваться. На них привычно не обращали внимания, но на новичков действовало: когда только что прибывший батальон приветствовали «с той стороны» с указанием его номера, китайцы начинали казаться всеведущими. Впрочем, у «стариков» были в головах свои тараканы: они боялись проснуться от визга китайских горнов, свиста командирских свистков и всей прочей какофонии, которая так пугала «войска ООН» в начале войны. Спали они, как правило, не расшнуровывая ботинок — чтобы не быть застигнутыми внезапной атакой врасплох. Это были фантомные боли: любая атака на дальних подступах давилась огнём прекрасно пристрелянной артиллерии.

Впрочем, все участники войны признавали, что позиционная война была на руку китайским народным добровольцам. В маневренных боях им мешала плохая связь, недостаток транспорта, отсутствие воздушной и слабая артиллерийская поддержка, но в скоротечных схватках разведгрупп на нейтральной полосе личное мужество, самопожертвование и умение работать в команде давали ощутимый перевес, что отражалось в отчётах западных офицеров. Впрочем, даже это не меняло положения «на земле»: прорвать позиции «войск ООН» разведгруппы не могли.


Ещё одним сильным местом китайцев с корейцами была сознательность бойцов. Как с удивлением отмечали в докладе британской разведки:


В общем, у противника «войск ООН» политическая работа выражалась не просто в политинформациях, но и в глубоком разъяснении сути Корейского конфликта. В результате перебежчиков было ничтожно малое число, несмотря на качество и количество полиграфической продукции, высыпаемой на китайские окопы американскими пропагандистами. Китайцы же в своих оценках противника были куда сдержаннее. Ветераны НОАК, сравнивая «войска ООН» с японцами, ставили американскую пехоту достаточно низко: «У них не было японской боевой злости», — делился впоследствии воспоминаниями Ли Хэбэй из 587-го полка.


Преимущество «войск ООН» было в «бесконечных патронах»: бойцы маршала Пэн Дехуая были вынуждены перемещаться только по тоннелям и глубоко прорезавшим склоны гор траншеям: любой показавшийся на свет Божий силуэт вызывал сильный артналёт. Сами американцы такого давления со стороны противника не испытывали: с боеприпасами у китайцев дела обстояли похуже, приходилось экономить.

Но во всём остальном жизнь в китайских окопах не отличалась от американской: постоянные земляные работы, политзанятия, игра в карты и маджонг, танцы под музыку на самодельных музыкальных инструментах из ружейных и артиллерийских гильз. Правда, многие использовали время пребывания в окопах на обучение грамоте: китайские комиссары своё дело знали туго — если после их уроков на чтение конфуцианского канона знаний и не хватало, то цитатник Мао обученный боец читать мог бегло.


Время от времени случались локальные наступления — силами от роты до батальона, с целью улучшить позиции или захватить у противника сильно мозолящую глаза высоту. Китайцы старались мелкими группами просачиваться сквозь вражескую оборону и окружать объект атаки. «Войска ООН» предпочитали атаку после массированного артобстрела и авианалёта. Если они бывали успешны, то вызывали столь же локальные контратаки такими же малыми силами. И снова всё возвращалось на круги своя. Гораздо большие потери приносили болезни: окопная жизнь и так не способствует богатырскому здоровью, а климат в Корее делал пребывание под землёй ещё менее полезным. Летом в траншеях бушевала лихорадка, зимой — пневмония. «Войска ООН» спасало то, что в лекарствах недостатка не было, а китайские народные добровольцы лечились народными же методами.


Боевой дух начал падать даже у китайцев: они, несмотря на политработу, не лучше солдат противника понимали, что забыли в Корее, к тому же в войсках Пэн Дехуая не было отпусков, так что обо всём, что происходило в родной деревне, китаец узнавал из писем, написанных под диктовку родных деревенским писарем и прочитанных, в случае безграмотности получателя, ротным комиссаром. Жалование добровольцы получали мизерное, а в качестве доппайка выдавались только сигареты.


А у американцев были две беды. Нет, не дураки и дороги, а венерические заболевания и самострелы. Корейские путаны были страшнее гипотетического бактериологического оружия, в применении которого китайцы обвиняли «войска ООН». А по воспоминаниям главврача одного из полевых госпиталей, в его учреждении лежало 59 бойцов, пострадавших от оружия противника и 24 — от собственного, значительная часть которых, по мнению медика, нанесла себе ранения с целью уклониться от пребывания на передовой.


Зато «войскам ООН» время от времени приходилось отвлекать силы на борьбу с партизанами в собственном тылу. Так, 16–23 февраля 1953 года проводилась операция «Хорёк», по прочёсыванию территории на предмет наличия ппалчисан. Операция результатов не дала: задержали несколько гражданских, которых впоследствии пришлось отпустить. Для американского же высшего командования самым сложным было сдерживать инициативу командиров среднего звена, приехавших в Корею делать карьеру и склонных ради собственных карьерных перспектив проводить локальные наступления, которые заканчивались только очередными накрытыми американскими флагами гробами. Лучше всего отношение солдат к подобным командирам высказал в письме домой лейтенант Пол Шихи из 7-й дивизии:



Всё это не отменяет тот факт, что буквально перед самым окончанием войны произошло одно из самых ожесточённых сражений. Когда переговоры зашли в тупик окончательно, Пэн Дехуай провёл несколько крупномасштабных наступлений. Ну, как провёл... Попытался. Холм, который в «войсках ООН» прозвали «Old Baldy» — «Старый плешивец», стратегической точкой не был. Но он был, и на нём сидел колумбийский полк, что не могло не мозолить глаза китайским генералам. Китайцы пытались овладеть им с лета 1952 года. К марту 1953-го им это удалось.

А за «Старым плешивцем» находился следующий холм — «Свиная отбивная», который с «Олд Балди» простреливался от подножья и до вершины. И китайский натиск продолжился уже на него. Холм обороняли 96 американцев, которые удержали позиции, но были окружены. Мощным артиллерийским обстрелом командование «войск ООН» отогнало две сотни добровольцев от холма и провело контратаку. Но вернуть утраченные позиции не смогли. И в пол десятого вечера 17 апреля 1953 года две роты 17-го пехотного полка армии США пошли в атаку. Китайцы отошли, но подтянули подкрепления и снова попытались овладеть «Свиной отбивной».

И так до середины лета: каждая сторона пыталась выдать своим дипломатам козыри на переговорах в Пханмунджоне. Под конец эпического сражения за избушку лесника, американский гарнизон на изрытом снарядами холме составил пять батальонов. После чего новый командующий «войск ООН» генерал Тейлор решил, что удержание «Свиной отбивной» не стоит тех жертв, что были за неё принесены. Тем не менее, в сражениях за холм было получено множество звёзд — и на грудь, и на погоны.


Примерно столь же эпичным было сражение за хребет «Хук» («Крюк»), только вели его не американцы, а британцы и примкнувшие к ним члены Содружества. В боях за него отметились батальоны самых именитых полков: «Чёрная стража», герцога Веллингтона и иже с ними. «Веллингтонцы» потеряли на Хуке 149 человек, из них 29 убитыми. А кроме Хука и «Свиной Отбивной» были «Карсон», «Вегас», «Рино», где корпус морской пехоты США потерял более тысячи человек, из них 116 убитыми.

И всё это кино происходило на фоне переговоров в Пханмунджоне. Причём не просто на фоне переговоров, а уже после того, как на них, в феврале 1952 года, было устранено последнее территориальное разногласие, мешающее перемирию. Ещё год с лишним война продолжалась, поскольку не было заключено соглашение об обмене пленными. Освободить всех своих пленных и не освободить часть захваченных самими — считалось «моральной победой», и за столом переговоров кипели нешуточные страсти. Короче говоря, американцы требовали вернуть всех своих пленных, захваченных китайцами, но не возвращать тех китайцев, кто не хотел возвращаться в КНР.


Первая проблема была в том, что до начала переговоров китайцы с корейцами заявляли, что у них в плену находится 65 тысяч человек. Но когда дошло дело до обмена, выяснилось, что на руках имеется только 11 559 человек. На вопрос «куда делись остальные?» китайские представители тушевались и неуверенно заявляли что-то о авианалётах самолётов «войск ООН» на лагеря военнопленных или о том, что они сбежали, умерли от ран, а всех южнокорейцев уже отпустили домой. Вторая — в том, что Мао с Кимом требовали вернуть все 132 тысячи пленных китайцев с северокорейцами, но вернуться домой изъявили желание только 70 тысяч человек.


Впрочем, ситуация менялась уже по ходу переговоров. Южнокорейским режимом на острове Коджедо было построено 37 бараков для военнопленных, огороженных колючей проволокой. Условия содержания там были... Американцы пишут, что плотность расселения была в 4 раза выше, чем допустимо в американских федеральных тюрьмах. Нет, целенаправленного террора не было, но и о здоровье толпы скученных людей никто не заботился. Условий для мытья, стирки не было никаких, дезинсекции с дератизацией не проводилось. В результате — эпидемии туберкулёза, малярии, дизентерии, пневмонии. Охрана лагеря поддержанием порядка не занималась: охранники разделились на «белых», «чёрных» и «чикано», после чего занялись выяснением отношений друг с другом. Результат не заставил себя ждать...


Дальше события рассказывают по-разному американские и советско-китайские источники. Согласно американским, когда лагерная охрана не занимается поддержанием в лагере порядка, этим начинают заниматься сами заключённые. Вскоре случайные посетители лагеря с удивлением начали замечать, что военнопленные объединены в роты и батальоны, занимаются строевой подготовкой и отрабатывают приёмы штыкового боя с вырезанными из досок учебными винтовками. Перед построившимися пленными толкают речи комиссары, а провинившихся наказывают палками назначенные ими военные полицейские.

Когда порядок был наведён, представители военнопленных стали выдвигать охране свои требования: улучшить питание, выдать писчую бумагу, изменить распорядок дня. Однажды за забор лагеря полетели банки с сардинами и лососем, которых пленные объявили несъедобными, потребовав доставить из Японии свежую рыбу.


В феврале 1952 года в лагерь была отправлена комиссия, выяснить, кто из военнопленных желает вернуться в КНДР или в КНР, а кто хочет остаться в Южной Корее или перебраться на Тайвань. На комиссию напали заключённые с шипованными дубинками, стальными кольями и кистенями. Но это были мелочи: 7 мая 1952 года пленные захватили в плен (да, так бывает!) коменданта всех лагерей на острове, бригадного генерала Фрэнсиса Таунсенда Додда. Заключённые потребовали обеспечить их канцтоварами и провести в лагерь телефон. К лагерю подогнали танки и 15 тысяч вооружённых солдат, но Додд успел подписать документ, подтверждающий правомерность требований военнопленных.

Согласно советско-китайским источникам, условия в лагере были ужасными, страшная антисанитария (с чем полностью согласны и американцы), пытки и издевательства со стороны охраны (с чем частично согласны американцы). За малейшее сопротивление открывался огонь на поражение, на территории лагеря было четыре виселицы, на которых казнили провинившихся. Военнопленных издевательствами и пытками заставляли подписать отказ от возвращения на родину и проситься остаться на юге Кореи или уехать на Тайвань. При захвате бригадного генерала Додда выдвигались требования остановить пытки и казни.


Как бы то ни было, восстание в лагере привлекло внимание всего мира. Додда заменили на генерала Чарльза Колсона, который признал, что «имели место случаи кровопролития, когда многие военнопленные были убиты и ранены войсками Объединённых наций».

Колсона немедленно сняли, а на его место был назначен генерал Хейден Боутнер, заменивший весь состав штаба прежнего комменданта, после чего подогнавший к лагерю танки и войска, в результате подавления восстания погибло порядка 150 пленных. В октябре 1952 года восстание повторилось, батальон американских морпехов подавил бунт 5 тысяч китайских военнопленных. В декабре от 3 до 9 тысяч заключённых напали на охрану, в результате столкновения погибло 84 военнопленных. Только к концу войны удалось установить в лагерях на Коджудо какое-то подобие контроля над военнопленными со стороны администрации лагерей. И да — восстания военнопленных заставляли держать на острове существенные воинские контингенты.


Корейская война обрушила рейтинг Трумена: если в 1950 году он составлял 46 процентов, то к выборам 1952 года — только 23 процента. В результате на третий срок президент решил не баллотироваться (тогда это было ещё можно!), а своим преемником выдвинул губернатора Иллинойса Адлайа Стивенсона (Макартур пытался пролезть на это место, но проиграл праймериз). Но его противником стал Дуайт Эйзенхауэр — самый маститый американский генерал Второй мировой войны. Исход был ясен с самого начала. Равно как и то, что для Эйзенхауэра Корейская война была «не его войной». Оставалось найти способ разобраться с ней с наименьшими потерями. Это было поручено Джону Фостеру Даллесу.


И он нашёл этот способ. Ещё в ходе избирательной кампании Эйзенхаур на вопрос «как быть с Корейской войной?» ответил: «Я поеду в Корею». Через две недели после произнесения этой фразы он победил. А 29 ноября 1952 года в обстановке строжайшей секретности вылетел на полуостров. Он встретился с Ли Сын Маном, посетил полевой госпиталь, побывал на передовой. На пресс-конференции он заявил, что «Америка доведёт начатое до конца», но всем было ясно, что под этим он имел в виду заключение перемирия.


На переговоры Эйзенхауэр, как и любой американский президент, собирался идти с сильными козырями. Таковыми стали увеличение армии южной Кореи до 650 тысяч человек, но главное — испытание артиллерийского ядерного боеприпаса «Грэйбл» мощностью 15 килотонн. Впрочем, вместе с тем Объединённый комитет начальников штабов рекомендовал и начало прямых операций против КНР с применением ядерного оружия. Совет национальной безопасности одобрил решение.

А вскоре, во время визита в Индию, Даллес намекнул Джевахарлалу Неру, что ему стоит довести до Чжоу Энлая: если на переговорах в ближайшее время не будет подписано перемирие, данный план будет приведён в действие. Неизвестно, было это заявление блефом или нет, но если было, то блеф удался. СССР и КНР сделали вид, что дали себя напугать: Корейская война успела достать всех.


28 марта 1953 года Пэн Дехуай и Ким Ир Сен выступили с заявлением, что готовы к обмену военнопленными. Первый обмен произошёл в Пханмунджоне с 20 апреля по 3 мая. Впрочем, были силы, которым война стала жизненно необходима. Звали эти силы Ли Сын Ман. Он посчитал действия США предательством, грозился ввести свою армию в бой и гнать китайцев до Ялу, организовал по всей стране митинги против перемирия... Американцы даже разработали план операции «Эверреди» по устранению старого маразматика.


Согласно плану подписанного в Пханмунджоне перемирия, северокорейские пленные, не пожелавшие вернуться на родину, должны были перейти в ведение комиссии по репатриации. Но ночью 18 июня ворота всех лагерей на территории Южной Кореи распахнулись, и все желающие растворились в ночи: полиция страны раздавала бывшим военнопленным гражданскую одежду и советовала, как ловчее обходить американские блокпосты.

Президент Ли таки подложил американцам свинью: в плену осталось 9 тысяч северокорейцев из 35 400 человек. Китайскую и корейскую делегации на переговорах это не обрадовало, но объяснения американцев были приняты, сорвать перемирие у деда не получилось. К тому же китайцы предприняли наступление на 5 корейских дивизий силами порядка 100 тысяч бойцов. Лисынмановские войска ожидаемо побежали, линия фронта сместилась на 8 километров на юг — дальше пройти не дали войска ООН.

В общем, благодаря Ли Сын Ману в июне 1953 года, когда все условия перемирия уже были согласованы, американцы расстреляли 2,7 миллиона снарядов — на миллион больше, чем в любой другой месяц войны. За 20 дней, прошедших между подписанием договорённости в Пханмунджоне и готовностью деда с ней согласиться, «войска ООН» потеряли в боях 17 тысяч человек, в том числе 3333 убитыми.


В 10 часов утра 27 июля две делегации с разных сторон вошли в специально выстроенное для церемонии подписания мира здание. Вдоль дороги, ведущей американскую делегацию к павильону, почётным караулом были выстроены солдаты войск ООН — всех стран за исключением Южной Кореи — Ли не дал ни одного солдата! 2 года и 17 дней прошло с момента начала переговоров, как подсчитал кто-то из секретарей, на 575 заседаниях было произнесено 18 миллионов слов. От имени «войск ООН» договор подписал генерал-лейтенант Уильям Харрисон, от имени КНДР — генерал Нам Иль. Церемония подписания завершилась в 10:12. Две делегации молча встали и вышли с противоположных концов здания.


Командующий силами США на Дальнем Востоке генерал Марк Кларк, подписавший соответствующие документы в штабе ООН, в своих мемуарах так охарактеризовал этот момент:


Лучше и не скажешь — так оно и было. Корейская война завершилась, но победы в ней не одержал никто. Впрочем, анализ итогов конфликта — тема для отдельного разговора.