Геометрия без любви

Война, которую ведёт Запад, приносит дивиденды тем, кого Запад наказывает, и это, как выясняется, никакой не парадокс. Конструкция, причём аккуратно собранная.

Аналитические центры в Лондоне и Вашингтоне последние недели заняты неожиданным делом: они объясняют, как именно Россия и Китай выигрывают от американо-израильской кампании против Ирана. Институт международной экономики Петерсона аккуратно подсчитал, что дополнительная экспортная выручка Москвы за время конфликта может составить от десятков до почти ста миллиардов долларов. Chatham House (признан нежелательной организацией в РФ) фиксирует, что Пекин, теряя дешёвую иранскую нефть, компенсирует это закупками у России со скидкой, попутно наблюдая, как Вашингтон вязнет на третьем за десятилетие ближневосточном фронте. Carnegie (признан нежелательной организацией в РФ и иностранным агентом) уточняет, что доля Китая в поставках товаров двойного назначения для российской оборонной промышленности подобралась к девяноста процентам. Здесь и далее количественные оценки приводятся по данным зарубежной аналитики, официально не подтверждаемой российскими ведомствами. Тон публикаций сдержанно растерянный.

Растерянность объяснима. На протяжении четырёх лет та же экспертная среда уверяла западные правительства, что санкционный режим изолирует Россию, что разрыв с европейским рынком оставит её без технологий и капитала, что китайская поддержка будет холодной и расчётливой настолько, чтобы Москва осталась в подвешенном состоянии. Все три тезиса, в общем, подтвердились: Россия действительно изолирована от прежних рынков, действительно лишена европейских технологий, действительно получает китайскую поддержку дозированно. И всё же по итогам четырёх лет российский бюджет финансирует СВО, китайская промышленность загружена, а ближневосточный кризис, в котором Москва и Пекин формально не участвуют, перераспределяет ренту в их пользу. С описанием всё в порядке: само описание делалось внутри модели, в которой такого исхода просто не было в меню. Отсюда и буксование.

Тридцать лет, которые мало кого чему научили

Чтобы понять, как мы сюда попали, придётся отойти лет на тридцать назад. В середине девяностых идея устойчивого российско-китайского сближения выглядела экзотикой даже для тех, кто им занимался. Москва смотрела на Запад как на естественную опору модернизации, Пекин – как на источник технологий и доступа к глобальному рынку. Друг на друга смотрели по-соседски, с практической стороны, без серьёзных стратегических ожиданий. Двадцать лет ушло на то, чтобы этот соседский взгляд медленно, без идеологического форсажа, переродился в нечто иное. Ещё десять – на то, чтобы внешние обстоятельства превратили это иное в одну из главных опор нынешнего порядка.

Характерно, что превращение произошло без единого момента, который можно было бы назвать поворотным. Не было ни Венского конгресса, ни Ялты, ни даже формального договора о союзе: была серия совпадений интересов, и ни одно из них по отдельности не выглядело судьбоносным. Декларация о «партнёрстве без границ» в феврале 2022 года, на которую теперь любят ссылаться как на точку отсчёта, в действительности зафиксировала состояние, складывавшееся пятнадцать лет. Полномасштабный разрыв России с Западом, начавшийся через двадцать дней после декларации, партнёрства не создал; он лишил Москву возможности от него отказаться, если бы ей и пришла такая идея. Партнёрства, возникшие из необходимости, обычно прочнее тех, что родились из манифестов: у них нет идеологического долга, который надо обслуживать, и нет ожиданий, которые могут быть обмануты.

Что западная аналитика принимает за парадокс

Доминирующая в западных публикациях формула звучит примерно так: Россия становится младшим партнёром Китая, и это, в зависимости от вкуса автора, либо тревожно (Atlantic Council (признан нежелательной организацией в РФ), CEPA (признан нежелательной организацией в РФ)), либо заслуженно (комментаторы попроще). Внутри формулы – два допущения, которые подаются как самоочевидные. Первое: партнёрство несимметричных держав может быть устойчивым только в форме либо равенства, либо подчинения, третьего не дано. Второе: асимметрия в экономике автоматически конвертируется в асимметрию в политике, и государство, зависящее от поставщика технологий и покупателя сырья, обречено учитывать его интересы во внешней политике.

Оба допущения – наследие двадцатого века, точнее, его второй половины. Они описывают логику блоков холодной войны, где принадлежность к лагерю действительно определяла всё, от закупки самолётов до позиции в ООН. Перенесённые на нынешнюю китайско-российскую конструкцию, они дают предсказание, которое почему-то не сбывается: Россия зависит от Китая больше, чем когда-либо, но её внешнеполитическая линия (от позиции по Ирану до риторики на саммитах БРИКС) отнюдь не сводится к китайской. Пекин, в свою очередь, имеющий все рычаги для давления на Москву, этих рычагов почти не использует. Что-то в схеме не сходится.

Не сходится в ней главное допущение: обе столицы мыслят отношения в категориях союзничества западного типа. В этой модели партнёр должен быть либо солидарен, либо подчинён; промежуточные состояния считаются неустойчивыми и обречёнными разрешиться в одну из крайностей. Между тем ни китайская, ни российская дипломатические традиции эту бинарность не разделяют. Для Пекина отношения по умолчанию транзакционны, что не делает их менее долгосрочными; долгосрочность держится на структуре выгод, а клятв тут нет и не предполагалось. Союзы исторически были для России инструментом; на роль идентичности они никогда не претендовали. За двести лет Россия побывала в коалиции почти со всеми крупными европейскими державами и почти со всеми – в состоянии войны, и ни тот ни другой статус не описывал её сущности.

В этом смысле формула «брак без любви», которой лондонский New Eurasian Strategies Centre описывает китайско-российское партнёрство, выдаёт ту самую западную оптику, от которой претендует освободиться. Брак – это институт, предполагающий клятву верности. То, что происходит между Москвой и Пекином, формально на брак не похоже, потому что никакой клятвы не давалось и никакая верность не предполагалась. Это, если уж пользоваться семейными метафорами, скорее долгая совместная работа двух взрослых людей, чьи интересы пересекаются достаточно, чтобы работа продолжалась, и которые понимают, что попытка перевести отношения в более тёплый регистр закончится разочарованием обеих сторон.

Тень пятидесятых

Параллель с советско-китайским «союзом» 1950-х напрашивается и, что важнее, высвечивает механику, а не сходство. Тогда между Москвой и Пекином была подписана юридически обязывающая клятва, был объявлен идеологический фундамент, была заявлена нерушимая дружба. Через десять лет от всего этого не осталось ничего, кроме пограничных конфликтов и взаимного презрения. Не из-за чьего-то предательства, а потому, что идеологическая нагрузка, на которой союз строился, не выдержала первого же расхождения интересов: когда в Пекине решили, что советская линия на «мирное сосуществование» неприемлема, спорить пришлось не о политике, а о правоверности, и спор по такой линии не имел решения.

Нынешняя конструкция устроена ровно противоположным образом. Идеологического фундамента нет; есть совпадение оценок момента и интересов в его прохождении, не более того. Юридические гарантии тоже отсутствуют: вместо них хозяйственные, военно-технические и дипломатические связки, каждая со своей логикой и каждая в принципе пересматриваемая. Декларация о многополярном мире, недавно подписанная Путиным и Си в Пекине, – документ обтекаемый именно потому, что обтекаемость в нём заложена сознательно: подписанты понимают, что жёсткие формулировки создали бы обязательства, которые в случае расхождения линий пришлось бы либо нарушать, либо обходить, и в обоих случаях это обошлось бы дороже расхождений.

Аналогия с пятидесятыми хромает в одной важной точке: тогда обе державы были на восходящей траектории и спорили о праве вести за собой блок, а сейчас находятся на разной фазе одной кривой, и спорить им, по сути, не о чем. Это и делает нынешнюю асимметрию устойчивой. Идеологически нагруженный союз равных распался; партнёрство, настроенное на работу, а не на манифесты, может тянуться десятилетиями именно потому, что не претендует на симметрию. Как именно нынешнюю конструкцию опишут историки лет через тридцать – отдельный вопрос, и я не возьмусь предсказывать ответ; возможно, мы сейчас просто не видим того идеологического каркаса, который видится изнутри как отсутствие каркаса. Но если он и есть, то заметно тоньше прежнего.

Что Пекин видит, глядя на север

Китайский взгляд на Россию, если отбросить проекции, состоит из трёх элементов, и ни один из них не имеет отношения к идеологии.

Первое – ясное понимание, что Россия в её нынешнем состоянии полезна Китаю именно такой, какая она есть. Сильной настолько, чтобы давить на Запад. Ослабленной настолько, чтобы не претендовать на равенство. И при этом устойчивой: более четырёх тысяч километров общей границы – не та зона, где хочется иметь разваливающегося соседа. Эту формулу, «ослабленная, но не сломанная», в западных публикациях принято подавать как описание китайского цинизма; на самом деле она описывает китайский здравый смысл. Слишком сильная Россия требовала бы от Пекина дополнительных усилий по балансированию, слишком слабая – по стабилизации. Нынешнее состояние не требует ни того ни другого.

Оговорюсь: «ослабленная, но не сломанная» – формула не моя и не российская, она пришла из западной аналитики. Я ею пользуюсь как удобным сокращением, не более; точным описанием она не является. С российской стороны положение выглядит иначе: четыре года военной экономики и переориентации торговых потоков – это не столько ослабление, сколько вынужденная и затратная пересборка, исход которой пока не очевиден ни в одну сторону. Китай оценивает Россию по тому, как она работает вовне; внутри России идут процессы, которые в эту функциональную оценку не помещаются и которые в долгосрочной перспективе могут сделать формулу устаревшей.

Второе – память о советско-китайском конфликте, и она в стратегической культуре Пекина усвоена плотно. Враждебная и хорошо вооружённая Россия на северной границе – сценарий, которого следует избегать любой ценой, в том числе ценой щедрых уступок в текущих переговорах. Этим, кстати, объясняется парадокс «Силы Сибири-2», вокруг которого аналитика гадает уже несколько лет: Пекин тянет время по цене, потому что цена для него не критична, и одновременно не позволяет переговорам сорваться, потому что срыв был бы политическим сигналом. По оценкам Carnegie, безубыточная цена для российской стороны на китайской границе – около ста двадцати пяти долларов за тысячу кубометров. Пекин торгуется ниже, но аккуратно: достаточно низко, чтобы выторговать, недостаточно, чтобы Москва ушла. Все за столом знают, что соглашение будет; переговоры идут ради рамки, не ради сделки.

Третье – расчёт на чужие издержки. Война с Ираном для Китая удобна не тем, что он на ней зарабатывает (заработок умеренный, потери дешёвой иранской нефти он перекрывает, но не более), а тем, что её ведёт Вашингтон. Каждый месяц американского вовлечения на Ближнем Востоке – это месяц, на который откладывается полноценное переключение американского внимания на Индо-Тихоокеанский регион. Россия в этой схеме выполняет двойную роль: оттягивает европейские ресурсы на украинское направление и одновременно поставляет Пекину энергоносители, замещающие иранские. Никакой драмы, никакой солидарности: простая работа третьего, выигрывающего от двусторонних расходов остальных.

Что Москва выбирает, не имея выбора

Российский взгляд на ту же ситуацию строится из иной точки и потому видит другое. Москва не извлекает из китайского партнёрства ни идеологического удовлетворения, ни ощущения принадлежности к блоку: оба чувства ей в принципе чужды. Она извлекает возможность вести длинную игру, не имея западного тыла. Это не равноценная замена, и в Москве это понимают, что бы ни говорилось на саммитах. Европейский рынок был платёжеспособнее, западные технологии – продвинутее, западная финансовая система – глубже. Китайская альтернатива по всем трём параметрам уступает, но обладает одним свойством, которым западная не обладает: она доступна.

Доступность в условиях санкционной осады – параметр, который перевешивает всё остальное. Девяностопроцентная доля Китая в поставках товаров двойного назначения – индикатор уязвимости, и она ею, безусловно, является. Но индикатор уязвимости – это одновременно индикатор работающего канала. Сравнивать его следует не с гипотетической ситуацией свободного доступа к мировому рынку (этой ситуации больше нет), а с гипотетической ситуацией отсутствия Китая. Во втором случае канала нет вообще, и оборонная промышленность встаёт. Зависимость от единственного поставщика хуже, чем зависимость от диверсифицированного рынка, но лучше, чем отсутствие поставщика.

Здесь стоит остановиться, потому что я понимаю, как это звучит. «Работа в обстоятельствах, в которых выбора нет» – формулировка, граничащая с апологетикой; в недружелюбном чтении она читается как «не было другого пути». Другой путь, разумеется, был, в виде политических решений, не приведших к санкционной осаде; разговор о нём отдельный и не предмет этого текста. Но если оставаться внутри уже сложившейся обстановки, рамка «работа в стеснённых обстоятельствах» точнее описывает поведение Москвы, чем рамка стратегического выбора. Признавать это не значит оправдывать; это значит видеть, чем заняты люди, принимающие решения, а не чем им следовало бы заняться по мнению наблюдателя.

И это, между прочим, ответ на вопрос, который западная аналитика задаёт с интонацией обвинения: почему Россия не пытается диверсифицировать китайскую зависимость через сближение с Индией, Турцией, странами Залива. Пытается, и довольно настойчиво. Но диверсификация требует времени и капитала, которых нет; в условиях продолжающейся СВО приоритет – работающий канал, а не оптимальная схема торговли. Оптимизацией можно будет заняться позже. Сейчас задача: пройти эту фазу с работающей промышленностью и наполненным бюджетом.

Российский расчёт устроен иначе, чем принято его описывать: это не стратегический выбор между Западом и Китаем (выбора Москва давно не делает) и не пошаговое самоустройство в роли младшего партнёра. Это тактическая работа в обстоятельствах, в которых выбора нет. Atlantic Council называет это вассализацией, совместные декларации – равноправным партнёрством; обе формулы мимо. Стороны давно работают с признанной асимметрией по правилам, которые публично не проговариваются, потому что и в Пекине, и в Москве их и так понимают.

Большая Евразия в двух переводах

Концепция «Большой Евразии» существует в двух непереводимых друг на друга версиях. В российской версии Москва выступает соединительным звеном между Европой и Азией, опираясь на ЕАЭС, ШОС и БРИКС как на инструменты сохранения субъектности. В китайской – это пространство реализации «Пояса и пути», в котором инфраструктура, кредиты и стандарты постепенно выстраивают мягкую гегемонию Пекина от Бишкека до Будапешта. На уровне риторики обе версии совпадают и используют одни и те же слова: «многополярность», «равноправие», «суверенитет». На уровне реализации они описывают разные проекты.

Различие проявляется ярче всего в Центральной Азии. Здесь китайские инвестиции в инфраструктуру и добычу за последнее десятилетие многократно превысили российские, и местные элиты это знают. При этом политические и военные связи региона с Москвой никуда не делись; ОДКБ продолжает функционировать, русский язык остаётся языком элит, и в кризисных ситуациях (как в Казахстане в 2022 году) обращаются именно в Москву, а не в Пекин. Разделение функций (экономика на Китае, безопасность на России) устраивает обе державы, потому что избавляет от прямой конкуренции в зоне, где конкуренция была бы дороже сотрудничества. Местные правительства, в свою очередь, используют эту двойственность для манёвра, что также никого не смущает: и в Москве, и в Пекине понимают, что попытка добиться эксклюзивного влияния обошлась бы дороже, чем разделённое.

За последние четыре года в этой схеме произошло, по сути, одно: третий игрок выбыл. Западное присутствие в Центральной Азии съёжилось до символического. Освободившееся пространство делится между Москвой и Пекином по той же логике, что и до 2022 года, просто третью силу учитывать больше не нужно.

Сдвиг под столом

В действительности произошло вот что: изменилась не конфигурация сил, а сам способ её описания. Прежняя система, та, в которой международные отношения мыслились через категории блоков, союзов, ценностей и гарантий, никуда формально не делась, но перестала описывать происходящее. На её месте проступила другая, более старая и менее красноречивая: государства взаимодействуют по поводу конкретных интересов, не нуждаясь в общей идеологии и не претендуя на постоянство договорённостей. К девятнадцатому веку, как иногда говорят, это нас не возвращает: там тоже была идеология, просто другая. Скорее к восемнадцатому: коалиции собираются и распадаются по поводу конкретных вопросов, не предполагая постоянной верности и не претендуя на ценностное единство.

Российско-китайское партнёрство – частный случай этого общего сдвига. Оно не является ни союзом в смысле двадцатого века, ни даже коалицией в смысле девятнадцатого. Скорее рабочее соглашение по поводу прохождения сложного периода, заключённое двумя державами, которые не питают друг к другу избыточных иллюзий и именно поэтому могут на него полагаться. Война с Ираном – лакмус: в любой прежней системе она потребовала бы от Пекина и Москвы либо солидарного вмешательства, либо публичного дистанцирования. В нынешней не требует ничего, кроме спокойного использования открывающихся возможностей. Предательства не случилось, но только потому, что обещаний и не было.

Декларация Путина и Си о многополярном мире построена ровно в этой логике. Она ничего не обещает и ни к чему не обязывает, что в прежней системе считалось бы дефицитом отношений, а в новой работает как признак их зрелости.

Где конструкция может треснуть

Сказанное было бы неполным без разбора того, что эту конструкцию может сломать. Устойчивость её держится не на вечности, а на том, что конструкция вписана в текущие интересы обеих сторон, и у каждого фактора свой срок годности. Серьёзных сценариев распада три, и игнорировать их означало бы повторять ошибку западной аналитики в зеркальном виде.

Самый очевидный – тайваньский. Если конфликт вокруг Тайваня перейдёт из фазы давления в фазу прямого столкновения, Вашингтон почти наверняка попробует применить против китайских банков и крупных корпораций санкционный пакет, сопоставимый с тем, что был применён против российских в 2022 году. Логику обхода санкций, которую Пекин последние годы изучал на российском материале, пришлось бы применять к собственной экономике, на порядок более глубоко интегрированной с западной, и опыт оказался бы заметно дороже. Для Москвы это означало бы потерю основного партнёра именно в тот момент, когда самостоятельные ресурсы были бы максимально истощены. Пекин такого сценария избегает, но избегание не равно невозможности: история знает достаточно случаев, когда вторичные конфликты возникали по логике, не контролируемой ни одной из вовлечённых сторон.

Другая линия слома – внутрикитайская, и она ближе, чем кажется снаружи. Замедление экономики, демографический поворот и связанные с этим политические напряжения внутри партийного руководства способны изменить внешнеполитический расчёт Пекина быстрее, чем принято думать. Государство, которому приходится решать резкие внутренние задачи, обычно сокращает внешние обязательства, в том числе те, которые формально обязательствами не являются. Российский кризис в такой логике перестанет быть полезным ресурсом и превратится в нагрузку, от которой будет рационально дистанцироваться. Дистанцирование, разумеется, не объявят: оно проявится в замедлении проектов, ужесточении ценовых позиций, более осторожной риторике.

И есть третья развилка – российский транзит. Когда он произойдёт, никто сейчас не скажет, и в этом, собственно, и сложность: системы, готовящиеся к нему открыто, обычно вырабатывают какие-то процедуры, а закрытые нет. Так или иначе, новое руководство, каким бы оно ни было, встанет перед необходимостью пересмотреть приоритеты, и в этом пересмотре китайская связка окажется не аксиомой, а предметом обсуждения. Возможно, обсуждение завершится в её пользу: текущая зависимость такова, что быстрый разворот невозможен технически. Но Пекин в этот момент будет вынужден оценивать не статус-кво, а вероятностное распределение исходов, и часть исходов будет включать снижение приоритета российского направления в обмен на улучшение отношений с другими центрами. Это нормальная работа разведки и планирования; она ведётся уже сейчас.

Ни один из трёх сценариев не выглядит близким, и ни один не выглядит невозможным. Конструкция держится, пока держатся интересы обеих сторон; интересы могут поменяться, и тогда поменяется и конструкция. В общем, это и есть нормальное состояние международных отношений в эпоху, в которую мы возвращаемся.

Длинная пауза

Остаётся вопрос, который Москве предстоит решать в ближайшее десятилетие самостоятельно: как из тактического прохождения сложного периода выстроить расклад, в котором асимметрия с Китаем не превращается в её единственное содержание. Текущая ставка оправдана краткосрочно, но содержит в себе риск инерции. Чем дольше Россия живёт в условиях, где Китай остаётся единственным крупным внешним каналом, тем труднее будет переходить к более разнообразной системе внешних связей, когда обстоятельства позволят и потребуют.

Сможет ли Москва использовать передышку, которую обеспечивает китайский тыл, для того чтобы выстроить собственную технологическую и промышленную базу, – вопрос, ответ на который зависит не от Пекина и не от Вашингтона. Китай не будет препятствовать диверсификации, пока она не угрожает его базовым интересам; Запад не будет облегчать её, пока продолжается конфронтация. Решение остаётся внутренним, и оно потребует ресурсов, которые сейчас уходят на СВО, и времени, которого может не оказаться. История знает несколько случаев, когда державы успешно использовали вынужденную паузу для пересборки, и больше случаев, когда не успевали.

К какой из этих двух категорий следующее поколение отнесёт Россию – выяснится, по сути, на одном-единственном этаже: где-то между министерскими совещаниями и заводскими цехами, которые либо начнут пересобираться, либо нет. Скорее всего, нет.