Морская стратегия контроля: она есть, ее нет или она будет?

Не то чтобы испокон веков, но, более-менее оседлав волны, люди очень хотели контролировать моря и океаны. Сперва, естественно, моря. Греки пытались душить троянцев, Карфаген боролся с Римом, и дело дошло чуть ли не до взаимного уничтожения, алжирские и финикийские пираты пили кровь у всех подряд, и список примеров можно продолжать до бесконечности.

Долгое время основным средством контроля были зоркие глаза впередсмотрящих и появившиеся позже подзорные трубы. Оптика довольно долго была единственным инструментом контроля, плюс вторым эффективным способом взять под контроль морские пространства был количественный состав флота.

Да, чем больше у страны было кораблей, тем выше была возможность контроля на море. Ведь контролировать надо было не само морское пространство, а корабли, которые ходили по определенным маршрутам. Именно по определенным, и было это не просто так: на маршруте, случись что внезапное, можно было бы ожидать хоть какой-то помощи от собратьев по плаваниям.

Вот вам пример: количественный состав Королевского флота Великобритании по состоянию на август 1914 года:


Линкоры-дредноуты — 22 (+десятки в постройке)
Линейные крейсеры — 9
Эскадренные броненосцы (додредноуты) — 40
Крейсеры всех типов — 120-140
Эсминцы и миноносцы — 220
Подводные лодки — 75.

Всего около 500 боевых кораблей. Вот это — да, инструмент контроля. Британская империя очень четко защищала свои торговые маршруты, и основным инструментом был крейсер. Этот класс кораблей вполне соответствовал запросам колониальных администраций Британии, Франции, Голландии, потому что в одиночку вполне мог разнести в щепки флот какой-либо зарвавшейся колонии и стереть орудиями с лица земли столицу или пару прибрежных городов.

Был еще один интересный класс — авизо. Это корабли, просто шикарно подходившие для колониальной политики: обычно небронированные, водоизмещением до 1500 тонн, вооруженные 2–3 орудиями калибра до 150-мм и мелкокалиберной артиллерией, обладавшие средней скоростью и дальностью хода, авизо стали очень качественными инструментами колониальной политики.


Авизо – в переводе «уведомление». Да, первые корабли служили и в роли почтовых, но уже в 19 веке появление авизо у берегов африканского государства можно было считать как уведомлением о том, что скоро придет крейсер и начнутся проблемы. И такие корабли очень хорошо подходили для защиты пароходов от слишком лихих ребят на различных плавсредствах.


И так было достаточно долго, до середины 20 века, когда фактически приказала жить колониальная система, и авизо стали не нужны. А за ними ушли в историю и линкоры с крейсерами.

Появление радара сделало мир меньше. Но даже спутниковые группировки не смогли действительно контролировать морские и океанские пространства. Океан слишком велик даже для спутниковых группировок.

Но и сам контроль над морскими пространствами изменился. В последние годы в морской стратегии произошла тихая революция, в результате которой от военно-морских сил все чаще ожидают усиления контроля над все большей частью Мирового океана, не отдавая отчета в том, что далеко не все ВМС стран мира в состоянии это обеспечить.


Коль уже шла речь о ВМФ Великобритании, сто лет назад имевшем в составе 500+ кораблей, сравним с современным составом:

- авианосцы – 2 условно;
- ПЛАРБ (стратегические) – 4;
- МПЛАТРК (ракетно-торпедные) – 6;
- эсминцы – 6;
- фрегаты – 10;
- десантные корабли – 2;
- сторожевые корабли – 8;
- тральщики – 9.

Учитывая, что в последнее время весь британский флот усиленно ремонтируется, даже речь об отправке одного эсминца на Ближний Восток не заходила. И британский флот не в состоянии контролировать прибрежные акватории, а заводить разговор о каких-то процессах на другой половине земного шара — ну просто смешно.

И так дела обстоят практически у всех стран Старого света. А вообще в мире проблем хватает у всех, будь то силы НАТО, защищающие критически важную морскую инфраструктуру в Балтийском море, островные государства Тихоокеанского региона, нуждающиеся в контроле над морским пространством для защиты от незаконного рыболовства, или китайские береговые охраны и военно-морские силы, защищающие спорные территории в Южно-Китайском море — военно-морские силы по всему миру сталкиваются с серьезными проблемами и вынуждены действовать по-новому.

За всем этим стоит изменение отношения государств к морю. Сегодня для многих стран акватории Мирового океана имеют большое экономическое значение, а также ценность с точки зрения суверенитета и самобытности. Но доминирует, конечно, экономическая составляющая, поскольку технический прогресс сегодня позволяет получить из моря ресурсы тем, кто не может добыть их на суше. Эта ценность породила потребность в новой форме контроля над морскими пространствами, которая радикально отличается от классической морской стратегии.

А тогда что это: традиционный контроль на море, классическая морская стратегия?

Контроль над морем — основополагающая концепция традиционной морской стратегии, но ее применение весьма ограничено. Предполагалось, что даже самые могущественные государства смогут добиться этого в ограниченных районах и в течение ограниченного времени. То есть, просто недопущение в определенный район любых кораблей. Да, такой контроль над морем возможен только в военное время, поскольку только в этот период можно лишить другое государство возможности использовать морские пути, наплевав на все соглашения и обязательства, хотя Иран показал, что можно и без войны.


В рамках традиционной морской стратегии эти ограничения, связанные с концепцией контроля над морем, не имели большого значения, поскольку само море не представляло ценности, а рассматривалось как всеобщее достояние, которым нельзя владеть или которое нельзя оккупировать. Единственная цель контроля над морем заключалась в том, чтобы облегчить его использование или лишить этого противника. По словам сэра Джулиана Корбетта, автора труда «Некоторые принципы морской стратегии», который до сих пор является классикой среди исследователей военно-морского дела, «господство на море — это лишь средство для достижения цели. Оно никогда не было и не может быть самоцелью».

Однако происходящее сегодня в том же Ормузском проливе не то чтобы опровергает сказанное классиками на рубеже 19 и 20 веков, скорее показывает, что мир действительно изменился.

Использование морей рассматривалось через призму морских коммуникаций, под которыми классические морские стратеги подразумевали корабли, идущие по поверхности. Для использования морей требовалось лишь достаточное количество контроля, чтобы в любой момент времени безопасно вести корабль по определенному участку океана.

Мальтийские конвои во время Второй мировой войны — отличный тому пример. Средиземное море было ареной ожесточённых боёв, и конвои зависели от того, смогут ли британцы создать «движущийся пузырь», в котором у них будет достаточный контроль над морем, чтобы обеспечить приемлемый уровень защиты.


Эти операции действительно обеспечивали доставку жизненно важных грузов, но требовали привлечения огромных сил и стоили больших потерь как торговым, так и военно-морским судам.


Всё это делалось для того, чтобы обеспечить временный и географически ограниченный контроль над морем, и по накалу страстей, пожалуй, Средиземное море ничем не уступало акватории Тихого океана, где тоже шла жестокая борьба за контроль над маршрутами поставок.

Меняющаяся ценность морей, когда реально ценными стали не только возможности перевозок, быстрых и безопасных, но и необитаемые доселе земли, под которыми и на шельфе вокруг которых могут залегать нефть, газ и редкие элементы таблицы Менделеева.

Можно выделить три основные тенденции, которые привели к изменению отношения государств к морскому пространству. Самая давняя из них — процесс правовой территориализации.

В соответствии с Конвенцией ООН по морскому праву государства получили более широкие права, в первую очередь в исключительной экономической зоне, простирающейся на 200 морских миль от их берегов. С правами приходят и обязанности, и государства разрабатывают новые способы контроля и регулирования деятельности в этой значительно расширенной зоне. Это, в свою очередь, привело к тому, что прибрежные государства, как ожидается, будут иметь определенный контроль над примерно 40% морей и океанов мира как в мирное, так и в военное время.


Конвенция ООН по морскому праву наделила государства определенными правами, в первую очередь связанными с экономическими ресурсами, на гораздо большей территории, чем раньше. Однако государства все чаще интерпретируют эти экономические права как нечто гораздо более близкое к реальному суверенитету. Эта внеправовая территориализация — вторая тенденция, которая меняет отношение государств к морю.

Классический пример такого процесса — ситуация в Южно-Китайском море, где Китай, Вьетнам, Индонезия, Филиппины и другие государства-претенденты утверждают, что их права значительно превосходят те, что предусмотрены конвенцией. К ним относится возможность запрещать другим пользоваться морскими пространствами, что лежит в основе концепции контроля над морем.

Государства-истцы заинтересованы в сохранении или приобретении прав на рыбные запасы, разведку и добычу нефти и природного газа на морском дне различных частей Южно-Китайского моря, а также в стратегическом контроле над важными судоходными путями. Морская безопасность также является проблемой, поскольку продолжающиеся споры создают проблемы для судоходства. А в случае обострений противостояния между сторонами может значительно осложнить жизнь тому же Китаю, 80% импорта энергоносителей которого и 39,5% от общего объёма торговли проходит через Южно-Китайское море.

Парасельские острова, в настоящее время оккупированные Китаем, оспариваются Тайванем и Вьетнамом. Острова Спратли оспариваются всеми тремя, причём Вьетнам занимает наибольшее количество островов, а Тайвань занимает самый большой, остров Тайпин. Бруней, Малайзия и Филиппины также претендуют на некоторые из островов. К 1970-м годам Филиппины, Тайвань и Вьетнам военным путём оккупировали один или несколько островов Спратли. К 2015 году Китай создал 8 военных баз и форпостов на островах, Малайзия — 5, Филиппины — 8, Тайвань — 1, а Вьетнам — 48.


Большая часть этих дискуссий строится вокруг понятия «синяя территория» и языка суверенитета. В рамках этой риторики постоянно звучат заявления о том, что контроль над обширными территориями, которые ранее считались общим достоянием человечества, имеет решающее значение для военной и экономической безопасности государства. В таком контексте контроль над морем — это уже не просто средство для достижения цели, а самоцель.

Легко заявить, что Китай или Вьетнам просто действует незаконно, но тенденция переосмысления исключительных экономических зон через призму национального суверенитета гораздо шире. Все в мире хотят «своего и побольше», и этот процесс мало того, что запущен, сомнительно, что его вообще можно остановить.

Представление о том, что исключительные экономические зоны — это национальные воды, во многом повлияло на недавние дискуссии о действиях России в морях вокруг Европы, аналогичные тенденции наблюдаются в Индо-Тихоокеанском регионе в связи с реакцией Австралии на переброску двух китайских оперативных групп в этот регион.

Высокопоставленные политические деятели неоднократно смешивали исключительную экономическую зону с суверенной территорией. Так, австралийский сенатор Бриджит Маккензи отметила, что «ввод военных кораблей в исключительную экономическую зону другой суверенной страны... является настоящим инцидентом». В других случаях признавалось, что действия Военно-морских сил Народно-освободительной армии Китая были технически законными. Однако многие, в том числе представитель оппозиционной партии по вопросам обороны и бывший заместитель министра обороны, утверждали, что они представляют угрозу национальной безопасности и поэтому не имеют права находиться там.

Это, конечно, перекликается с аргументами Китая о том, что свобода судоходства за пределами территориальных вод подрывает национальную безопасность. По иронии судьбы, второй случай развертывания оперативной группы, когда китайские корабли намеренно обогнули край исключительной экономической зоны Австралии, еще раз подчеркивает, что представления об этой части Мирового океана меняются.

Здесь важно понимать, что все равно стороны будут сталкиваться лбами на тему того, что сторона на берегу будет считать, что национальная зона и исключительная экономическая – это фактически одно и то же, а вот сторона, находящаяся в море, будет считать иначе.

Третья тенденция, которая меняет отношение государств к морю, — это признание важности критически важной морской инфраструктуры. Эта инфраструктура десятилетиями играла значительную роль в энергетике и коммуникациях, но в последние годы значение подводных кабелей для передачи данных и морских месторождений углеводородов резко возросло. И это нормально, это в рамках прогресса. Если на кабеле с интернетом зарабатывается больше, чем на газовой скважине, надо просто уважать и оберегать кабель, только и всего.


Однако настоящий сдвиг произошел в восприятии. Недавние атаки на морскую инфраструктуру в Северной Европе показали уязвимость этой инфраструктуры и то, как ее повреждение может серьезно повлиять на экономическую безопасность государства и безопасность его граждан.

Практически вся эта инфраструктура находится за пределами территориальных вод, а большая ее часть — за пределами исключительных экономических зон государств. Несмотря на это, страны все больше рассчитывают на то, что их вооруженные силы смогут контролировать моря, через которые проходит эта инфраструктура. В действительности, это так: если кучка авантюристов террористического толка может осуществить диверсию на газопроводе и лишить несколько стран поставок газа, действительно, охранная деятельность флотов может распространяться и за территорию экономической зоны. Это уже вопрос транснациональной безопасности, и его решения выходят далеко за рамки ограничений экономической зоны любого государства.

Такое общемировое изменение в восприятии ценностей имеет серьезные последствия для контроля над морскими пространствами и военно-морских сил в целом. В рамках правовой территориализации значительно расширилась полицейская роль военно-морских сил.

Исключительная экономическая зона Австралии, например, больше, чем ее сухопутная территория, и ожидается, что военно-морской флот и другие правоохранительные органы на море смогут обеспечивать правопорядок в этой зоне. Однако это по силам далеко не всем странам. Если взять ту же Австралию, то ее ВМС, состоящие из 3 эсминцев, 8 фрегатов, 6 тральщиков, 13 сторожевых катеров и 6 подводных лодок.


Для контроля материковой линии, которая у Австралии длиной почти 36 000 км, — достаточно. Однако острова, зона вокруг которых доводит эту цифру до 57 000 км. А если мы возьмем протяженность линии ИЭЗ, исключительной экономической зоны, той самой шириной 200 миль, то эта линия имеет протяженность в 117 000 километров.

И здесь вопрос: могут ли три эсминца и десяток фрегатов обеспечить неприкосновенность?

Увы, но времена, когда корабли держали под контролем акватории и регионы, прошли. Теперь большая ставка делается на самолеты и вертолеты ДРЛО, спутники и разведывательные БПЛА, которые могут предоставлять информацию более оперативно и четко. Корабли же станут экономить поистине драгоценный ресурс, не патрулируя воды, а точечно выполняя задачи.

Одно из самых очевидных изменений коснулось требований к предоставлению информации. Сегодня осведомленность о ситуации в морской акватории, безусловно, играет более важную роль, чем наличие линкоров сто лет назад. Чем больше военно-морские силы и другие правоохранительные органы по всему миру будут получать информации о том, что происходит на гораздо большей территории, тем это будет приносить большую пользу.

В процессе внеправовой территориализации особое значение придается присутствию как средству утверждения или оспаривания суверенитета. В Восточной Азии наблюдается тенденция к «оккупации» морей силами береговой охраны и морских десантных подразделений. Эта новая форма контроля по старой формуле «Пока в ходе боя на землю не ступила нога пехотинца, территория не считается завоеванной или освобожденной от врага» над морскими пространствами достигла своего апогея в развитии концепции постоянного присутствия, будь то вьетнамские платформы «Донгк» или строительство искусственных островов Китаем.

Для тех, кто выступает против чрезмерных притязаний, присутствие также является важнейшим инструментом. Чтобы противостоять сложившимся реалиям на море, ряд стран, в том числе Канада, Новая Зеландия, Япония и Австралия, значительно расширили спектр задач, которые они ставят перед своими военно-морскими силами, путем вступления в новые блоки, где первую скрипку, естественно, играют США.

В последние годы сформировалась новая концепция контроля над морскими пространствами. Этот процесс обусловлен тем, что моря теперь представляют для государств гораздо большую ценность, чем в рамках традиционных концепций морской стратегии.

Эта новая форма контроля над морскими пространствами отличается постоянством, географическими масштабами и тем, что ее необходимо осуществлять как в мирное время, так и во время войны. Во многих отношениях она больше напоминает контроль над сухопутными территориями, чем традиционные представления о контроле над морскими пространствами, что неудивительно, учитывая возросшую значимость морей. В последние годы военно-морские силы пытаются справиться со многими проявлениями этого сдвига, не осознавая его первопричину.

Если рассматривать ситуацию в целом, то можно оценить масштаб проблем, с которыми сталкиваются военно-морские силы. Реальность такова, что Мировой океан по-прежнему огромен и негостеприимен, а ресурсы военно-морских сил ограничены. Однако задачи, которые перед ними ставятся, значительно расширились. Устранение этого несоответствия между требованиями и возможностями станет одной из важнейших задач следующего десятилетия, для решения которой потребуется изменить структуру вооруженных сил и другие критически важные факторы, чтобы привести их в соответствие с меняющимся характером задач.

Характер новых требований к возможностям будет сильно различаться в зависимости от страны и от того, какое значение имеют моря в стратегическом контексте конкретной страны. Однако потребность в расширении возможностей будет повсеместной.

Военно-морские силы по всему миру все чаще обращаются к беспилотным платформам, чтобы решить эту проблему. Опыт применения беспилотных надводных и подводных судов на Ближнем Востоке и в Европе демонстрирует их потенциал, особенно в сфере постоянного наблюдения, хотя некоторые страны уже смогли оценить потенциал воздушных и морских ударных беспилотных средств.

И именно на беспилотные системы вполне оправданно делают ставку многие страны. Пример Украины и Ирана однозначно продемонстрировал большой потенциал БЭК/БПЛА как средств поражения с минимизацией человеческого фактора и, соответственно, потерь со стороны, оперирующей беспилотными системами.

На деле все или почти все морские/океанские государства должны признать, что если ценность, которую они придают морям, изменилась, то и их инвестиции в защиту этой ценности тоже должны измениться. Во многих регионах мира уже происходит рекапитализация и расширение военно-морских сил, но без четкого понимания фундаментальных изменений в морской стратегии. Более глубокое понимание изменений в ценности морей и характера контроля над ними должно помочь военно-морским силам более четко и последовательно обосновывать перед правительством и широкой общественностью необходимость этих инвестиций.

Последнее противостояние Ирана и США в Ормузском проливе, а перед этим война хуситов с европейской коалицией наглядно показали, что такое контроль над морем. Точнее, как уже было сказано выше, контроль над морскими перевозками.

В мире немного таких силовых точек, подобных Ормузскому проливу: Баб-эль-Мандебский пролив, Суэцкий канал, Панамский канал, Гибралтарский пролив, Малаккский пролив. Взятие любой из этих точек под контроль с последующим ограничением или запретом прохода по каким-либо причинам ожидаемо вызовет резонанс по всему миру, как это было с ценами на нефть, когда Иран закрыл проход Ормузского пролива.


И здесь прекрасно было показано, что государство, не обладающее огромным флотом современных кораблей и атомными субмаринами, может легко и непринужденно диктовать свои условия половине мира.

Вот что такое настоящий контроль за поверхностью моря, вот как он может оказать давление на весь мир. И это будет иметь значение и в менее напряженных точках, нежели Ближний Восток.

Морской контроль может работать, принимая самые разнообразные формы, перечислять которые нет смысла, все зависит от фантазии тех, кто будет его осуществлять. Море перестает быть свободным, все больше и больше людей в мире задумываются над извлечением из него все большей прибыли, а значит, будут разрабатываться и отрабатываться все больше вариантов различных стратегий.