Литр патриотизма

Фельетон

В половине одиннадцатого утра с северо-запада, со стороны Петербургского международного экономического форума, в город входил молодой человек лет двадцати восьми. За ним бежал беспризорный автомобиль.

— Дядя, — кричал автомобиль, — а дай литр незамерзайки!

Молодой человек вынул из кармана тёплое яблоко и подал его автомобилю, но яблоко не помогло. Автомобиль ещё некоторое время сопровождал гостя форума, после чего отстал и принялся самостоятельно русифицироваться.

Так начинался день на стенде, где из-под плотного кумачового покрывала торжественно выглядывал кроссовер по имени «Волга». Имя было русское. Всё остальное было географически шире.

— Граждане! — провозгласил распорядитель с лентой через плечо, в котором без труда узнавался Остап-Сулейман-Берта-Мария Бендер-бей, ныне арт-директор проекта возрождения. — Перед вами автомобиль, в котором соединились вековая инженерная традиция и пять литров!

— Чего пять литров? — спросили журналисты недоверчивого вида — из автомобильного издания, чьё имя мы скромно умалчиваем, ибо оно и так уже за рулём.

— Бачок, — с достоинством ответил Остап. — Бачок стеклоомывателя. В прежней модели было четыре литра. У нас — пять. Это, товарищи, и есть глубина локализации. На целый литр глубже, чем в прошлой модели.


Толпа благоговейно загудела. Кто-то записывал в блокнот: «литр — наиболее важный для наших широт пункт».

— А мотор? — крикнул дотошный гражданин в кепке.

— Мотор импортный, — не моргнув, сказал Остап. — Зато душа отечественная. Душа, как известно, в бачке.

Великий комбинатор откинул кумач. Под ним сиял Geely Monjaro, переодетый в «Волгу», подобно тому как Паниковский переодевался в слепого. Решётка была заменена. Шильдик переклеен. На корме появилась гордая надпись. Внутри — три экрана, на которых по очереди загорались слова «отечественное», «суверенное» и «почти готовое».

— Обратите внимание, — продолжал Остап, поглаживая капот, — алькантару мы заменили экокожей. В нашем климате с реагентами алькантара — непозволительная роскошь. Мы, товарищи, реалисты. Мы заменили то, что могли заменить, и не тронули то, что заменить не умели.

— А что вы не умели заменить?

— Платформу, двигатель, трансмиссию, силовую электронику и всё, что под капотом, — честно перечислил Остап и для убедительности добавил: — Но антикор — наш. Антикор и прошивка. Прошивка, граждане, это вам не литр незамерзайки, это целая русская инженерная школа, сжатая до объёма флешки.


В углу стенда стоял губернатор и демонстративно держал в руках ключ. Ключ был от первой проданной «Волги». Губернатор смотрел на ключ с той же нежностью, с какой Александр Иванович Корейко смотрел на свой чемодан, и думал не о маркетинговой легенде, а о трёх тысячах рабочих мест, которые без этого ключа превратились бы в пустой цех. Его понять было можно. Между инженерной школой, которую строят десять лет, и зарплатой нижегородского рабочего, которую платят в этом квартале, всякий нормальный губернатор выберет квартал.

Подошёл потребитель. Это был частный покупатель — существо редкое, пугливое, голосующее рублём.

— Сколько? — спросил он коротко.

— Четыре миллиона двести, — сказал Остап.

— А китаец сам по себе?

— Четыре шестьсот.

— Стало быть, ваша «Волга» дешевле китайца на четыреста тысяч?

— Совершенно верно! — обрадовался комбинатор. — Тройная наценка за шильдик — это лукавая народная формула. Наценку делаем не мы. Наценку делают пошлины, утильсбор, НДС и логистика. Они, а не мы, выравнивают цену: любой ввезённый автомобиль после них стоит примерно одинаково — хоть под своим именем, хоть под чужим. Мы тут, можно сказать, скромные посредники между вашим кошельком и государственной таможней.


Потребитель почесал в затылке.

— Выходит, выбор у меня не между своим и китайским. А между китайским под честным именем и китайским под именем моего детства. И второе не дешевле.

— Но в нём больше ностальгии! — воскликнул Остап. — Ностальгия, гражданин, это валюта. Правда, валюта с обеспечением: она тратится, но не пополняется. Каждый перелицованный кроссовер немного обналичивает доверие вашего дедушки, который ездил на «Волге» на дачу.

— А сдачу дедушке вернут? — мрачно спросил потребитель.

Остап на секунду замялся. Это был тот редкий вопрос, на который у великого комбинатора не находилось двухсот сравнительно честных способов ответа.

В этот момент мимо стенда прошёл его конкурент — представитель завода с московским именем. Он был честнее, и оттого грустнее.

— У нас, — сказал он, — хотя бы сварка и окраска свои. Линия полного цикла, КАМАЗ в партнёрах, стёкла и сиденья местные. Мы прошли эту дорогу на пару лет раньше.

— И платформа, стало быть, тоже своя? — оживился потребитель.

— Платформа от JAC, — вздохнул москвич. — А что подороже — то от MG. Был у нас, знаете, директор-немец, человек системы. Осенью ушёл «на другие проекты» — поставили своего. Оно и правильно: иностранец во главе суверенного завода смотрелся, как алькантара в реагентах. Непрактично.

— И как теперь торгуется суверенитет?

— А никак, — честно сказал москвич. — Запустили дорогую линейку с фанфарами, а к весне продаём её десятками штук в месяц. Не выдержали Haval и Geely. Мы им — кремлёвский зубец на эмблеме, они нам — цену пониже да сервис поближе. Половину берут таксопарки да структуры, чувствительные к госзаказу. Частник голосует рублём. И голосует, знаете ли, сдержанно.

— А что же вы не объясните людям, что машина отечественная?

— Объясняем, — горько усмехнулся москвич. — Бренд года получили. Награды есть, покупателей нет. Награду, видите ли, дают за легенду, а деньги несут за надёжность. И когда человек у кассы выбирает между легендой своего детства и проверенным японцем с параллельного импорта, он почему-то всё чаще выбирает японца.


Наступила тишина, в которой было слышно, как где-то на параллельном импорте тихо возвращается Toyota.

— Господа, — сказал Остап, поднимаясь во весь рост и обводя присутствующих взором Наполеона, продающего лёд эскимосам, — вы рассуждаете мелко. Вы спрашиваете, что в этой машине русского. А я вам отвечу: русского в ней — целый литр! И этот литр чище любого мотора, потому что мотор сделали другие, а литр налили мы. Своими руками. В наших широтах.

— А через три года? — крикнул дотошный гражданин в кепке.

— Через три года китайский партнёр обновит платформу. А мы обновим решётку. И снова нальём литр. Это называется устойчивая кооперация. Колесо истории, граждане, вращается, и каждый оборот его смазан незамерзайкой отечественного разлива.

— А если санкции дотянутся до китайского партнёра?

Остап посмотрел на дотошного гражданина с лёгкой укоризной, как смотрят на гостя, упомянувшего за столом покойную тётушку.

— Тогда, гражданин, у нас останется завод, незамерзайка и чистая совесть. Полный цех суверенитета. Был у этого цеха уже один хозяин из Вольфсбурга — ушёл и не попрощался. Так что мы тут, можно сказать, привычные к расставаниям.

Толпа медленно расходилась. Беспризорный автомобиль вернулся, обнюхал «Волгу», узнал в ней дальнего китайского родственника и приветливо мигнул фарой.

Остап стоял у пустеющего стенда и смотрел вдаль — туда, где за пошлинами, утильсбором и санкционной геополитикой брезжило что-то большое и неконтролируемое. Завод собрал автомобиль. Всё остальное собиралось не на заводе.

— Да, — сказал он сам себе негромко, почти нежно, — машину-то мы собрали. Осталась самая малость — научиться называть её своей.

И, поправив капитанскую фуражку, великий комбинатор пошёл прочь, насвистывая, а за спиной у него, в багажнике суверенного кроссовера, плескался лишний литр патриотизма.