Наполеон до того, как это назвали оперативным искусством

В наполеоновской армии было соединение, которому полагалось в одиночку драться против превосходящего противника не меньше суток. С этого странного требования и стоит начать.

Корпусу полагалось держаться сутки против превосходящих сил, держаться, пока не подойдут соседи. Требование сухое, почти регламентное, но об устройстве той войны оно говорит больше, чем рассказы о гениальных озарениях. Чтобы корпус мог простоять день один, его надо было построить как маленькую армию. А чтобы из таких корпусов складывалась большая война, кто-то должен был мыслить уровнем, для которого в начале XIX века ещё не нашлось слова.

Корпус как маленькая армия

Корпус — corps d'armée — это уже не дивизия-переросток. Под одной рукой здесь собирались все рода войск: пехота, кавалерия, артиллерия, обозы, вспомогательные части. У корпуса был собственный штаб, несколько пехотных дивизий со своей штатной артиллерией, кавалерийская дивизия и ещё корпусная артиллерия сверх того. Этот набор и делал соединение самоподдерживающимся. Оно могло вести бой, разведку, прикрытие и снабжение, не оглядываясь поминутно на главную квартиру.

Армии XVIII века тоже знали деление, но делились на дивизии, соединения чисто тактические, без полноты родов войск. Горизонт дивизии — одно поле боя. Корпус замахивался шире, на целый театр военных действий. Дивизионный принцип здесь не просто усилили, а переросли. Корпус соединил рода войск так, что отдельное соединение действовало самостоятельно днями, а не часами, и не требовало постоянного управления сверху.

Отсюда и регламентная норма про сутки в одиночку. Это не риторика. Это, по сути, техническое задание: корпус и проектировали так, чтобы он выдержал главный удар противника и дал время остальным подойти. Самодостаточность здесь не удобство, а то, без чего нельзя было рассредоточить армию по театру и не растерять её по частям.

Порознь идти, вместе сражаться

Зачем армии вообще рассредоточиваться? Затем, что иначе она неповоротлива. Колонна на одной дороге растягивается на переходы, объедает округу в первый же день и подставляется под удар всей своей длиной. Наполеоновская армия двигалась иначе. Корпуса шли по разным дорогам, веером. Снабжение облегчалось, заторы исчезали, силы рассыпались по широкой полосе, и противнику негде было застать всю массу разом.

Но рассредоточение опасно ровно настолько, насколько трудно потом собраться. Здесь и срабатывала автономность. Пока соединения шли врозь, каждое могло за себя постоять; а к бою Наполеон сводил их в одну точку, в пределах суточного перехода. Принцип, ставший подписью этой войны, звучал так: порознь идти, вместе сражаться. Гибкость на марше и быстрое сосредоточение — две стороны одного устройства, и обе держались на том, что корпус не пропадёт, оставшись на день в одиночестве.

Решения, отданные вниз

У этой схемы было скрытое условие, о котором легко забыть, глядя на послевоенную карту, где всё расчерчено аккуратными стрелами. Армия растянута на десятки километров по нескольким дорогам. Связь — это всадник с пакетом. Пока приказ доскачет до фланга, обстановка переменится.

Управлять такой войной из одной точки физически нельзя, и Наполеон решал задачу не ускорением связи, которого взять было неоткуда, а перераспределением решений. Корпусным командирам ставили задачу, а не маршрут. Главнокомандующий задавал направление, цель и место корпуса в общем замысле, а выбор маршрутов, построения и самого момента вступления в бой оставался за командиром. Главное держал центр; частности уходили вниз.

Тут стоит притормозить, чтобы не приписать прошлому задним числом ту стройность, какой в нём ещё не было. Культура инициативы подчинённых, та самая, которую немцы во второй половине XIX века назовут Auftragstaktik, — это всё-таки прусско-германская выделка, и приписывать её наполеоновским маршалам как стройную систему было бы анахронизмом. Сам Наполеон славился скорее обратным: жёсткой централизацией, недоверием к самостоятельности маршалов, привычкой держать всё в своей голове. И когда театр разросся до невозможного — в России в 1812-м, в Германии в 1813-м, — именно нехватка самостоятельных, умеющих действовать без него командиров обернулась тяжёлыми сбоями управления. Делегирование у Наполеона было вынужденной уступкой расстоянию, а не доктриной. Но уступка эта оказалась плодотворной: командир корпуса волей-неволей привыкал думать сам, и из этой привычки позже выросла традиция, которую уже сознательно осмыслят и формализуют другие армии.

Война как последовательность

Сложите вместе автономный корпус, веерный марш и решения, спущенные вниз, — и проступит то, чего военный язык эпохи ещё не умел назвать. Наполеон управлял уже не отдельным сражением. Перед ним была связная череда операций. Несколько корпусов координировались на широком театре; манёвры, демонстрации и ложные движения готовили условия для генерального удара; само сражение становилось звеном в цепи, подчинённой общему замыслу.

Это и есть слой между тактикой и стратегией. Стратегия отвечает, ради чего вообще ведётся война. Тактика занята вещью куда более узкой — как выиграть вот этот бой. А между ними лежит область, где из боёв и маршей собирается операция, а из операций — кампания. Позднейшие исследователи приходят к этому слою по-разному. Англоязычные авторы A History of Operational Art возводят саму практику к наполеоновским кампаниям, а советская военная школа 1920-х — Свечин, Триандафиллов, Варфоломеев — даёт этому слою имя, вводя термин «оперативное искусство». Любопытно, что одни описывают предмет, а другие его крестят, и разделяет их без малого век.

Теория, догоняющая практику

Когда дело опережает язык, рано или поздно являются те, кто берётся подобрать слова. Опыт наполеоновских кампаний дал двух главных истолкователей, и оба, по сути, описывали один и тот же безымянный слой, только с разных входов.

Антуан-Анри Жомини выводил правила ведения операций: линии, направления, сосредоточение сил на решающем участке. Карл фон Клаузевиц заходил иначе, через понятие центра тяжести и стремление понять войну как целое, в её сцеплении с политикой. Жомини позже упрекали в чрезмерной геометричности, в том, что живую войну он сводил к чертежу и обходил её политическую природу. В упрёке есть правда, хотя приговором его делать не стоит: за схемами Жомини стоял реальный предмет, и кто-то должен был первым попробовать его расчертить, пусть и слишком ровными линиями.

И вот что любопытно в этой эпохе. Соединение, обязанное выстоять сутки в одиночку; корпуса, расходящиеся по дорогам, чтобы сойтись в нужной точке; приказы, отданные с расчётом на чужое решение, — всё это работало уже тогда. Под Аустерлицем сложилось блестяще, под Йеной едва не разъехалось по швам: французы сами не знали, где стоят главные силы пруссаков, и корпуса чуть не вступили в бой вразнобой. Название для всего этого догнало практику с опозданием на поколение и, как часто бывает, застало её далеко не такой стройной, какой её потом нарисуют теоретики.