Киевский поход 1018 года: месть, грабёж или большая политика?

Победитель взял величайший город Восточной Европы и примерно через месяц спокойно ушёл домой. Не бежал, а ушёл «весёлый», как записал современник. Так чего же он на самом деле хотел?

Летом 1018 года польский князь Болеслав Храбрый разбил войско Ярослава Мудрого на реке Буг, а в середине сентября вступил в Киев. Город сдался. Казалось бы, вот она, вершина триумфа. Но дальше происходит странное: победитель не садится княжить всерьёз, а примерно через месяц уводит дружину обратно. Что это было — месть оскорблённого тестя, обычный набег за добычей или нечто большее? Попробуем разобраться.

Союз, который рассыпался

Вопреки расхожему образу «вечной вражды Руси и Польши», поход 1018 года имел вполне конкретный исток — недавно распавшийся союз двух дворов. Около 1009–1010 годов один из старших сыновей Владимира, имевший серьёзные права на киевский стол, Святополк, князь Турова, женился на дочери Болеслава Храброго. Положение Святополка, к слову, было особым: по летописи он сын «грекини», вдовы Ярополка, брата Владимира. Владимир взял её уже беременной, и потому неясно, чьим сыном считать Святополка, отсюда и осторожное «сын двух отцов». Брак с полькой был политическим и скреплял русско-польский союз. Вместе с княжной в Киев приехал её духовник, Рейнберн, епископ польского Колобжега.

Союз продержался недолго. Около 1012 года Владимир раскрыл заговор: Святополк, судя по всему, готовил выступление против отца. Князь арестовал и сына, и его жену, и епископа Рейнберна, который умер в заточении. Арест дочери и зятя Болеслав воспринял как личное оскорбление и разрыв договора, и союз лопнул.

Болеслав ответил походом уже в 1013 году. Войско он собрал пёстрое: польские отряды, немецкие рыцари и печенеги. И тут вышел конфуз: между поляками и печенегами вспыхнула резня, поход захлебнулся и свёлся к разорению пограничья. Первый блин вышел комом.

Дальше события ускорились. 15 июля 1015 года умер Владимир, и началась борьба за Киев между его сыновьями. Святополк бежал к тестю в Польшу. Теперь у Болеслава был и повод, и претендент на киевский стол под рукой: сцена для большой игры была готова.

Главный наш свидетель — Титмар Мерзебургский, саксонский епископ и хронист, современник событий. Он писал со слов очевидцев и умер в декабре 1018 года, то есть буквально по горячим следам. Его хроника остаётся самым надёжным источником по этому походу, и опираться мы будем прежде всего на неё.

Версия первая: месть

Самое популярное объяснение — личная обида. И поводов хватало. Польский хронист начала XII века Галл Аноним прямо называет причиной похода отказ Ярослава выдать за Болеслава свою сестру Предславу (не путать с дочерью самого Болеслава, женой Святополка). Болеслав этого не забыл: взяв Киев, он сделал сестру Ярослава Предславу своей наложницей. Тот же мотив сквозит в летописном эпизоде, где победитель демонстративно «седе на столе Володимере», то есть сел на киевский престол, и, по версии Галла, ударил мечом по киевским Золотым воротам.

Картина выходит яркая: оскорблённый тесть мстит за дочь, за арестованного зятя, за отвергнутую сестру. Но присмотримся.


Прежде чем идти на Киев, он покончил с делами на западе: в 1018 году заключил Будишинский мир, завершивший долгие войны со Священной Римской империей. Только развязав себе руки, он повернул на восток. Человек, ослеплённый обидой, так далеко вперёд не смотрит. Личные счёты тут были, но как приправа, а не как главное блюдо.

Версия вторая: грабёж

Второе объяснение — добыча. Аргументы у этой версии тоже весомые. Киев в описании Титмара выглядит сказочно богатым:


Титмар называет Киев чуть ли не величайшим городом Европы. Болеслав действительно вывез оттуда огромную добычу, пленных, бояр и сестёр Ярослава, среди них и ту самую Предславу. А на обратном пути прихватил ещё один ценный приз — Червенские города. Это пограничные крепости в верховьях Буга, контролировавшие торговые пути между Русью и Центральной Европой. За них Русь и Польша будут спорить ещё не одно десятилетие. Болеслав ценил приобретение так высоко, что даже распорядился чеканить там монету с кириллической надписью «Болеславъ».

Сама битва была скоротечной: 22 июля войска сошлись на Буге. Летопись сохранила сочную сцену: воевода Ярослава по имени Буды дразнил тучного польского князя с другого берега, грозился проткнуть колом его толстое брюхо. По преданию, грузный Болеслав едва садился на коня, но в реку бросился первым. Битву Ярослав проиграл и бежал в Новгород, по летописи, всего «с четырьмя мужами». А 14 августа поляки вступили в Киев. Между победой на Буге (22 июля) и вступлением в столицу прошло чуть больше трёх недель — это время ушло на преодоление оставшегося расстояния, подавление локального сопротивления и саму осаду.

Версия грабежа объясняет многое, но не всё. Из захваченной столицы Болеслав рассылает посольства: одно к германскому императору Генриху II, другое к византийскому василевсу Василию II. Для простого грабителя это слишком хлопотно, две империи разом. Тот, кто пришёл набить мешки и уйти, не затевает большую дипломатию. За этими посольствами проступает расчёт, а не голая жажда наживы.

Парадокс развязки: ушёл сам и доволен

А теперь главная странность, которая и выдаёт замысел. Болеслав покинул Киев без всякой спешки, так уходит человек, добившийся своего.

Сразу после взятия города Болеслав распустил союзников. Войско его и в этот раз было столь же разноплеменным — поляки, немцы, венгры и печенеги, — и теперь он щедро их одарил и отпустил. Шаг можно прочесть и буднично: держать степняков и наёмников в покорённой столице опасно, резня 1013 года была свежа в памяти. Но настораживает другое: сам Болеслав пробыл в Киеве, по свидетельству Архангелогородского летописца, «месяц един», а потом ушёл. Титмар припечатывает одним словом: вернулся hilaris, весёлый. И добавляет, что Болеслав возвёл на престол своего зятя. То есть князь не был изгнан. Он ушёл сам, оставив Святополка княжить.

Тут придётся развенчать один живучий сюжет. В летописи есть драматичный рассказ: будто Святополк приказал тайно перебить расселённых по городам поляков — «елико же ляхов то городу, избивайте я», — и Болеслав в спешке бежал. Красиво, но, как показали ещё Алексей Шахматов и вслед за ним Владимир Королюк, этот эпизод попал в летопись по ошибке. Он навеян куда более поздними событиями, киевским походом другого польского князя, Болеслава II, в 1069 году. К событиям 1018 года этот рассказ отношения не имеет. Туда же отправляется и рассказ Галла Анонима о «десяти месяцах» Болеслава на Руси: хронист просто спутал два похода, разделённых полувеком.

Итак, картина складывается такая: победитель спокойно ушёл через месяц, посадил своего человека и остался доволен. Меньше всего это похоже на поведение мстителя или грабителя.

Так что же это было

Подведём итог. Месть упирается в Будишинский мир и в то, как загодя готовился поход. Политика объясняет больше всего, хоть и не всё. Вернее всего сказать так: мотивы сплетались, была и обида, и жажда добычи, но направляющей силой служил трезвый политический расчёт.

Замысел Болеслава был тоньше, чем кажется. Он не пытался ни присоединить Киев к Польше, ни строить грандиозную «западнославянскую державу»: таких сил у него попросту не было, даже Чехия, давний соперник за Моравию, в поход с ним не пошла. Скорее он хотел расколоть Русь и держать её через зависимого зятя.

На эту мысль наводит даже выбор слов у Титмара. Ярослава и покойного Владимира он титулует rex, король, самостоятельный государь. А посаженного на киевский стол Святополка называет senior, старший, но рангом ниже. Разница вряд ли случайна. Болеславу был выгоден не сильный единый князь во главе Руси, а раздробленная страна, где киевский правитель обязан своим столом польскому тестю и потому послушен.

Болеслав играл на том, что уже зрело внутри самой Руси, на тяге земель к обособлению. Ещё в 1014 году Ярослав, сидя в Новгороде, отказался платить дань Киеву. Обособлялся Полоцк. Сыновья Владимира резались за наследство. Болеслав эту смуту не выдумал, она уже шла, он лишь опёрся на чужую слабость.

Ставка, впрочем, не сыграла. Уже в 1019 году Ярослав, опираясь на новгородцев, вышиб Святополка из Киева. Польский ставленник бежал и сгинул где-то, по выражению летописи, «межю Ляхы и Чехы», на польско-чешском пограничье. Зависимый союзник не удержался, и весь хитрый замысел рассыпался.

Сути дела это не меняет. Поход 1018 года — из разряда большой политики, с её дипломатией, союзами и дальним прицелом на раскол соседа. Хотя верно и то, что без личной обиды и без жажды добычи он бы тоже не состоялся. А что замысел в итоге провалился, говорит о силе сопротивления, а не о простоте расчёта.