Тысяцкий или тысячник: разгадка в одном слове

Зима 1246 года. Через Киев, сожжённый Батыем шесть лет назад, едет францисканец Джованни дель Плано Карпини, посол папы Иннокентия IV к монголам. В городе он торгуется с местным начальником: тому нужны подарки, а послу — лошади и охрана для дороги в степь. Карпини называет этого человека латинским словом millenarius, «тысячник». И вот вопрос, на котором держится целый сюжет: кто перед нами, русский боярин или человек хана?

Миф о дани издалека

Школьная версия монгольского ига звучит примерно так. Пришли, сожгли, обложили данью и ушли в степь. Князья остались сидеть по своим городам, бояре служили князьям, а ордынская власть напоминала о себе раз в год, когда приезжали за «выходом», ежегодной данью. Своего рода удалённая касса где-то за горизонтом, в местные дела не вмешивающаяся.

Опору этой версии можно найти прямо в летописи. Галицко-Волынский свод, описывая Киев осенью 1245 года, обронил фразу: городом тогда «обдержащу Кыевъ Ярославу бояриномъ своимъ, Еиковичемь Дмитромъ». То есть Киевом распоряжался владимиро-суздальский князь Ярослав Всеволодович, и распоряжался через своего боярина Дмитра Ейковича. Картина знакомая и понятная: новый князь получил стол, посадил доверенного человека, тот правит от его имени.

Поясню две вещи. Карпини — не случайный путник, а официальный посланник Рима, человек наблюдательный и привычный фиксировать детали; его отчёт по обилию подробностей превосходит любые другие свидетельства той эпохи. А тысяцкий в домонгольской Руси — фигура своя, давно знакомая. Так звали военно-административного главу города и округи: в войну воеводу городского ополчения, в мирное время администратора и судью. Тысяцкого ставил князь, выбирая из ближнего круга или доверенных бояр. Именно так, ещё накануне нашествия, киевского тысяцкого Дмитра поставил князь Даниил Романович Галицкий. (К тому, как Дмитр позже оказался «боярином Ярослава», мы ещё вернёмся.)

Казалось бы, всё сходится. Был тысяцкий Дмитр, поставленный одним князем. Стал боярин Дмитр, служащий другому. Сменилась власть наверху, сменился и сюзерен. Привычный механизм домонгольской Руси работает как часы. Вот только часы эти к 1246 году показывали уже другое время.

Два слова, две системы власти

Всё дело в том, что русский тысяцкий и монгольский тысячник — слова похожие, а власти за ними стоят разные.

Монголы строили свою империю на десятичном принципе. Население и войско делились на десятки, сотни, тысячи и тьмы. По-монгольски это арбан, джаун, минган и тумен. Базовой ячейкой была тысяча, минган: одновременно конный полк примерно в тысячу всадников и податной округ примерно в тысячу хозяйств. Этот порядок связывают с реформами Чингисхана около 1206 года, а полного развития он достиг при хане Угэдее, и следы его тянутся от Китая до Прикаспия и Кавказа. В науке для него есть условное название — хилиархия, от греческого «тысяча», то есть «власть тысяч». Термин ввёл монголовед Игорь де Рахевильц. Греческий корень тут не должен сбивать с толку: с античной Грецией система ничего общего не имеет, слово взято просто как удобная этикетка.

И вот ключевое различие. Русский тысяцкий был привязан к князю. Менялся князь, менялась и подчинённость тысяцкого. А монгольский тысячник подчинялся напрямую хану либо назначенному ханом темнику, начальнику тьмы. Никаких князей-посредников между тысячником и ханом монгольская система не знала. Это была сквозная служебная вертикаль, а не цепочка личных вассальных связей.

Разницу чувствовали и сами русские книжники. Когда зимой 1257/58 года в Северо-Восточную Русь приехали ордынские переписчики, летописец записал сухо и по-деловому: «исщетоша всю землю Сужальскую, и Рязаньскую, и Мюромьскую, и ставиша десятники, и сотники, и тысящники, и темники, и идоша в Ворду». Книжник употребил не привычные тысяцкий и сотский, а формы поближе к монгольской номенклатуре: тысячник, сотник, десятник. И добавил совсем новое для Руси слово, темник, то есть начальник тьмы. Для этой должности в домонгольской Руси и слова-то готового не было.

Свидетель Карпини

Вернёмся к человеку, который торговался с послом в Киеве. Что мы о нём знаем из отчёта?

Во-первых, он распоряжался лошадьми и охраной для путешествия по степи. Карпини прямо пишет, что пришлось «одарить тысяцкого, заслужив его благосклонность, чтобы он дал нам гужевых лошадей и охрану». Это уже не сбор дани с города, а распоряжение дорогами и ямской службой между Киевом и степью.

Во-вторых, у этого начальника были подчинённые. Дальше по дороге, в ставке улусного правителя Куремсы (у Карпини — Коренца), послы встретили сопровождавшего их киевского сотника Нонгрота. Имя любопытное: при ином чтении первой буквы, Хонгрот вместо Нонгрота, получается монгольское родоплеменное название хонкират. А самого сотника Карпини называет прямо: «человек Батыя». У той же ставки францисканцам дали в провожатые трёх татар, двух десятников и ещё одного, тоже человека Бату.

Получается так. Киевский тысячник отправляет к Куремсе сотника с десятниками, чтобы предупредить о послах. Те же люди потом едут вперёд, к Бату, доложить о визите заранее. Перед нами полная иерархия — тысячник, сотник, десятники, и вся она подчинена Бату, правителю Улуса Джучи. Карпини упоминает и ещё двух тысячников, которые контролировали берега реки Яик, нынешнего Урала: «один по одному берегу реки, а второй — по другому». Если киевский тысячник держал западный рубеж владений Бату по Днепру, то эти двое держали восточный, по Яику. Похоже, перед нами два края одной державы.

Есть и косвенный довод. За весь киевский эпизод Карпини ни разу не называет Ярослава Всеволодовича князем. Сам по себе аргумент от молчания слаб: посол мог промолчать и по другим причинам, ведь Ярослава не было в городе, да и видел он в нём прежде всего русского правителя при хане, а не самостоятельного государя. Но на фоне разобранной выше иерархии это молчание ложится в общую картину: служат тысячник, сотник и десятники не русскому князю.

Здесь нужна честность: в науке спор не закрыт. Ряд исследователей, например Алексей Кузьмин и Павел Лукин, читают киевского millenarius как русского чиновника, оставшегося в городе после завоевания, и видят в нём того самого тысяцкого Дмитра. Логика такая: монгольских отрядов будто бы не было вплоть до Канева, а это более ста километров к юго-востоку от Киева, и раз монголы физически не сидели в самом городе, то и начальник в нём оставался прежний, русский. Но аргумент разбивается о текст самого Карпини: на обратном пути францисканцев от последней монгольской заставы до Киева целых шесть дней сопровождали ордынцы, которых им дали у Куремсы. Монголы держали все дороги, связывавшие Киев с империей. И киевский тысячник, распоряжавшийся ханскими лошадьми, был частью этого порядка, а не русским боярином при отсутствующем князе.

Самое выразительное здесь — состав киевской хилиархии. Тысячник почти наверняка был русским и, скорее всего, тождествен летописному Дмитру. А подчинённый ему сотник Нонгрот — судя по имени, монгол. Русский начальник, вероятный монгол в подчинении, единая ханская служба.

Одна суверенная власть

Тогда почему же летописец всё-таки написал «боярином Ярослава»? Неужели ошибся?

И да, и нет. Он описывал реальность в привычных категориях. По домонгольским понятиям переход стола к новому князю автоматически означал переподчинение прежних администраторов, включая тысяцкого. Бату ещё в 1243 году признал Ярослава старейшим среди русских князей и фактически отдал ему Киев. Для летописца этого было достаточно: новый князь — значит, и Дмитр теперь его боярин. Тем более что и сам Даниил Романович осенью 1245 года ехал к Бату приносить вассальную присягу, и осуждать чей-то переход на монгольскую службу было не время и не место.

Проблема старой схемы в том, что она не учитывала новой реальности. После завоевания на Юге Руси и в прилегающих степях не могло быть никакой суверенной власти, кроме монгольской. Ярослав, получив киевский стол, должен был признать себя вассалом хана, а это значило полную утрату самостоятельности. Монгольские правители теперь считали себя вправе распоряжаться не только его княжескими правами, но и самой его жизнью.

Чем это обернулось, известно. Решение Бату носило предварительный характер, его требовалось утвердить у великого хана. За утверждением Ярослав летом 1246 года и поехал в ставку нового хана Гуюка. Назад он не вернулся: князя отравила мать Гуюка, и вскоре он умер. Карпини, кстати, был лично знаком с Ярославом, сошёлся с ним при дворе Гуюка и стал свидетелем его последних дней. И всё равно киевским князем в своём отчёте ни разу его не назвал.

Система, прожившая век

История с киевским тысячником — не единичный казус, а первый ясно различимый узел системы. На Юге Руси десятичную власть монголы выстроили раньше, чем на Северо-Востоке: в Киеве она работала уже в середине 1240-х, а суздальские и рязанские земли переписали лишь зимой 1257/58 года.

И система оказалась долговечной. Спустя век, 10 февраля 1354 года, ханша Тайдула выдала проезжую грамоту русскому митрополиту Алексию, ехавшему в Константинополь ставиться в митрополиты. Грамота адресована «к темным и к тысящным, князем, и сотником и десятником». Перед нами всё та же десятичная лестница: темники, тысячники, сотники, десятники. Слово «князь» здесь — просто русский перевод тюркского «бек» или арабо-персидского «эмир», как в схожих документах из других монгольских государств. Этим начальникам вменялось обеспечивать безопасность митрополита и блюсти льготы церкви.

Выходит, начальники десятичной администрации присутствовали в русских землях со времён первых переписей середины XIII века ещё не меньше столетия. Во всяком случае, именно так, как сеть темников, тысячников, сотников и десятников, видели устройство русских земель из ставки золотоордынских ханов ещё спустя столетие после первых переписей.

Спор о том, кто формально сидел на киевском столе, важен куда меньше, чем вопрос, кому подчинялись начальники под этим столом. А подчинялись они хану. Любопытнее же всего, что наверху киевской хилиархии стоял, судя по всему, русский, а сотником под ним — вероятный монгол. Монгольским правителям была важна не кровь их слуг, а готовность служить империи.