Куда делись танки? Цена аналитических ошибок накануне войны

Вторую мировую войну часто называют «войной моторов». В нашей стране в эту формулу нередко вкладывают соревнование танкостроительных школ противоборствующих сторон. Почему танки, а не самолёты? Наверное, потому, что на начальном этапе Великой Отечественной немецкая тактика применения танков нас просто обескуражила — и это на фоне советского количественного превосходства, которое накануне войны выглядело подавляющим. Хотя немецкий броневой кулак за предшествовавшие полтора года уже успел пройтись катком по польским и французским дорогам.

Про сравнительные характеристики образцов танковой техники и их количество написано достаточно. Но как-то в тени остаются вопросы влияния на советское танкостроение (и не только) деятельности разведывательных служб и аналитической работы в руководстве РККА и страны в целом. Обратиться к этим аспектам побудила попавшаяся на глаза выдержка из обращения главного советского бронетанкиста Иннокентия Халепского к главному танкоконструктору Семёну Гинзбургу от 26 января 1931 года — за два года до прихода Гитлера к власти в Германии.

Напомню: буквально накануне Халепский вернулся из длительной зарубежной поездки по изучению западных образцов бронетанковой техники и закупке отдельных из них. А в конце 1930 года в советские порты прибыли первые английские Vickers 6-тонные.


В частности, в записке говорится:


Для Халепского напрашивался логичный вывод: нарастить конструкторские и производственные усилия, чтобы сохранить бронетанковый паритет с поляками. С его точки зрения это объяснимо: больше танков в РККА — больше подчинённых — больше ромбов на петлицах. Своеобразная конвертация польской угрозы в карьерный капитал. Но остаётся непонятным, почему руководство Красной Армии отвечало на планы агрессивного соседа не развитием противотанковых средств, а втягивало страну в сомнительную гонку за числом танков.

Американский танк инженера Кристи у поляков закупить так и не получилось. Из той же поездки Халепский привёз образцы его корпусов с колёсно-гусеничной ходовой частью, которую советские конструкторы вооружили и доработали до танка харьковского семейства БТ. Напомню несколько деталей:

• БТ-5 (произведено около 1900 штук) успешно продавался в республиканскую Испанию по цене около 30 тысяч долларов за машину — почти вполовину дороже Т-26.
  
• БТ-7 (с конической башней в поздних сериях; всего выпущено около пяти тысяч) по основным характеристикам номинально не уступал чешским LT vz.35 («Шкода») и LT vz.38 («Прага»), немецким Pz.Kpfw.II и даже ранним версиям Pz.Kpfw.III. А ведь в совокупности эти машины составляли до половины активного бронетанкового парка вермахта в июне 1941 года.
  
• Дизельный БТ-7М (около 800 шт.) многие и вовсе считают прародителем легендарного Т-34.
  

Но даже начальный БТ-2, применявшийся в основном в учебных целях, был произведён к концу 1932 года в количестве около 400 единиц — при плане 600. Вопрос к Халепскому и к советской разведке: разве через год, в начале 1932-го, они не знали, что поляки так и не купили «Кристи»? Эти данные можно было проверить не только во враждебной Польше с её единственным суверенным морским портом Гдыня на Балтике, через который танк потенциально мог быть доставлен, но и в нейтральных Соединённых Штатах. А если и не знали — около 400 советских БТ-2 против примерно двух сотен реально имевшихся у поляков машин этого класса не слишком ли бесполезный перевес с учётом голода в стране? Суворовским принципом «не числом, а уменьем» Иннокентий Халепский в предстоящих конфликтах руководствоваться явно не собирался.


В отличие от танка Кристи, Vickers 6-тонный поляки купили и даже научились производить — в виде своего 7ТР. Всего в их бронетанковом парке насчитывалось около четырёх десятков оригинальных «англичан», частично пулемётных, и больше сотни собственных. Но не к концу 1931 года, а (внимание!) за всё предвоенное девятилетие — примерно с 1930 по 1939 год. Однобашенные артиллерийские танки поляки запустят в серию лишь в середине 1930-х, а пулемётных изготовили всего 24 штуки. То есть годовые возможности польских танкостроителей даже для 1935 года оказались преувеличены Иннокентием Андреевичем и «группой товарищей» — Ворошиловым, Эйдеманом и Тухачевским (с подачи разведки) — в разы.

Чем ответил советский танкопром?

За 1931 год (с августа) ленинградские заводы произвели больше сотни двухбашенных Т-26, производных «Виккерса». В голодном 1932-м — уже больше тысячи. Причём далеко не все они шли из заводских цехов прямиком в танковые подразделения. Насколько охотно специалисты из Управления механизации и моторизации РККА принимали у завода машины со всеми недоделками и «детскими» болезнями, судить сложно — а таких, по некоторым данным, в первые годы было не меньше половины. Факт в том, что склады самого массового довоенного танка находились всего в нескольких десятках километров от границы с враждебной Финляндией. В случае размещения на её аэродромах иностранной боевой авиации эти склады могло смести налётом за пару часов.

Вопрос: в течение 1931 года, когда польский танковый парк должен был прирасти на целых 400 машин (не иголка в стоге сена), данные разведки не уточнялись? И второй, независимо от ответа на первый: был ли план ленинградским заводам на 1932 год адекватен необходимости — даже без учёта голода в аграрных районах?


И ещё пара цифр. В 1928–1930 годах в СССР, главным образом в том же Ленинграде, произвели более 400 лёгких Т-18, предшественников Т-26. Посылая комиссию Халепского на Запад, в руководстве РККА признали, что Т-18 не отвечает требованиям современного применения танков: начальник Управления по механизации и моторизации РККА прямо указывает на это в докладе от 11 ноября 1930 года заместителю наркома обороны И. П. Уборевичу. Логичным было, сосредоточившись на освоении «Виккерса», в течение двух-трёх месяцев свернуть производство Т-18 на Неве — быть может, сохранив его в Перми. Или, по крайней мере, не увеличивать. Однако в 1931 году Ленинград произвёл почти на 70 % Т-18 больше, чем годом ранее. То есть при наличии альтернативы форсировалось производство заведомо негодного танка. Советские деятели рубежа 1930-х, очевидно, из ленинской статьи «Лучше меньше, да лучше» не запомнили даже заголовка — не говоря про «малейшее сбережение для развития нашей крупной машинной индустрии».

Здесь справедливо возразить: сравнение некорректно. Германия в 1937 году опиралась на зрелую индустрию Круппа и Даймлера, а молодой советский танкопром начала 30-х строился буквально с нуля — при остром дефиците инженеров, станков и металла. Отсюда и неизбежный вал «детских» болезней, и копирование чужих образцов. Более того, малые серии ранних Pz.Kpfw.III объясняются не одной лишь немецкой бережливостью: первые модификации мучили проблемы с подвеской и ходовой частью, которые конструкторы доводили годами. Всё это правда. Но именно она и обнажает суть претензии. Разная индустриальная база — аргумент против тех, кто требовал бы от ленинградских заводов немецкого качества. Речь же не о качестве отливки, а о решениях, которые принимались до станка: сколько и каких машин заказывать, на основании каких разведданных, ради противодействия какому противнику. Освоение нового танка можно простить за технологическую незрелость. Форсирование выпуска заведомо негодного Т-18 при наличии альтернативы, как и гонку за фантомным польским парком, — уже нет. Это вопрос не к заводскому браку, а к голове, которая ставила задачу.

И тут не покидает ощущение, что ленинскую статью «Лучше меньше, да лучше» более внимательно изучили в нацистской Германии.


Самым эффективным немецким танком, вторгшимся 22 июня 1941 года через советскую границу, по совокупности характеристик можно полагать Pz.Kpfw.III. Его производство началось в 1937 году: в первых двух модификациях — по 10 единиц (за год!), в третьей — 15, в четвёртой — 25, только в пятой — около ста, причём до 1 сентября 1939 года выпустили лишь половину от них. И это в стране, которая инициативно планировала атаковать! Лишь в шестой серии счёт произведённых «троек» пошёл на сотни. Мало того, немецкий танкопром очень ограниченно отвлекался на более старые модели, а также на разработку малоперспективных многобашенных или колёсно-гусеничных гибридов, чем в 30-е годы страдало советское танкостроение. 22 июня 1941 года Pz.Kpfw.III оказался на Восточном фронте не только самым совершенным, но и наиболее массовым немецким танком. То есть в 1937–1941 годах деньги немецких налогоплательщиков были вложены в то, что наиболее эффективно показало себя на поле боя.

Более молодой советский Т-34 (произведённый в предвоенный год в количестве, сравнимом с немецким конкурентом) накануне войны кратно уступал по числу выпущенных единиц и Т-26, и Т-27, и БТ-7; значительно — Т-26 двухбашенному, Т-37А, Т-38 и БТ-5; лишь ненамного превосходил совсем древний Т-18. То есть народные деньги в области танкостроения с подачи Халепского и разведки в предвоенное десятилетие тратились крайне неэффективно.

Стала ли за эти 10 лет лучше работать советская разведка?

На ресурсе Президентской библиотеки содержится сопроводительное письмо заместителя начальника Разведывательного управления РККА А. Х. Артузова и начальника 1-го отдела РУ РККА О. О. Штейнбрюка заместителю наркома обороны СССР М. Н. Тухачевскому от 26 января 1935 года — с приложением агентурного материала. Материал этот основан на докладах американского военного атташе в Германии (не подкреплённых документами) от 30 октября 1934 года. В частности, раскрываются вооружения пехотной и кавалерийской дивизий рейхсвера. Так, по графе «винтовки — 5000» есть примечание советского разведупра, что их число «явно преуменьшено». В графе «танки» стоит прочерк, но применительно к механизированным дивизиям указано, что немцы «имеют танки». Никаких уточняющих примечаний к графе «танки» нет — а значит, по крайней мере в этом документе разведуправление на конец января (фиксируем) ни более точных сведений, ни обоснованных предположений не привело.

Как вспоминает в известной работе «Воспоминания солдата» Г. Гудериан, на рубеже 30-х годов Германия действительно тестировала опытные образцы лёгких (6 ед.) и средних (4 ед.) танков, но за пределами страны. Однако перспективы развития этих машин и запуска их в серию были тогда столь туманны, что для начала параллельной подготовки танкистов немцы использовали шасси английской Carden-Loyd (советский аналог — танкетка Т-27, произведённая на момент доклада Артузова в количестве около трёх тысяч трёхсот единиц), установив на него башню с пулемётным вооружением. Машина получила индекс Pz.Kpfw.I и в составе учебного танкового взвода была представлена Гитлеру после прихода нацистов к власти. Такие танки, отмечал будущий главный инспектор бронетанковых войск вермахта, «могли быть изготовлены к 1934 году и использованы в качестве учебных машин до того времени, пока не будут готовы боевые танки».


Б. Мюллер-Гиллебрандт, многим набивший оскомину, тем не менее в своей работе «Сухопутная армия Германии в 1933–1945 гг.» указывает, что в октябре 1934 года (доклад американского атташе) произошло значительное увеличение численности рейхсвера. Незадолго до этих событий в Германии объединили должности рейхсканцлера и рейхспрезидента, а Гитлер стал верховным главнокомандующим. Автор исследования впервые упоминает в структуре германских вооружённых сил танковый батальон в составе 55 лёгких бронированных машин — очевидно, речь идёт как раз о пулемётных Pz.Kpfw.I, поскольку серийное производство Pz.Kpfw.II ещё не стартовало.

Другая немаловажная деталь советского документа с грифом «совсекретно» — он отпечатан в 5 или 6 экземплярах (один из адресатов вычеркнут); первым в списке, как и положено, стоит нарком обороны СССР. Конечно, практика знает изготовление грифованных документов и в куда большем количестве: это неизбежно, когда их нужно было распространить исполнителям веером по обширной географии одной шестой части суши. (План «Барбаросса» так и вовсе изготавливался в девяти экземплярах.) Была ли необходимость делать это в пределах столицы с учётом отсутствия в документе неотложных поручений — вопрос дискуссионный. На мой взгляд, у руководителя должно хватать компетенции, чтобы самому определить круг заинтересованных должностных лиц и очерёдность ознакомления.

На полях экземпляра Тухачевского стоит ремарка: «Я переговорил с разведчиками, и они тоже задумались…». Загадка не в том, что будто бы, помимо Тухачевского, никто самостоятельно не задумывался над вопросами перевооружения рейха, а в том, кому, кроме своего адъютанта, он донёс свои мысли. Ворошилову? Его первому заму Гамарнику? Начштаба Егорову? У каждого из них был свой экземпляр, с которого потенциально можно снять копию. Любопытно взглянуть на резолюции упомянутых военачальников, отразившие их реакцию на поступившие данные.

Также в 5 экземплярах А. Х. Артузовым и О. О. Штейнбрюком 5 марта (фиксируем) 1935 года распространена совершенно секретная записка «О подготовке фашистской Германии к войне» (на том же интернет-ресурсе есть вариант М. Тухачевского).

Авторы (заместитель Штейнбрюка Рябинин и врио начальника отделения Узданский) ожидали формирования в рейхсвере к 1 марта 1935 года 7–9 танковых батальонов, механизированной бригады в составе двух танковых полков двухбатальонного состава, двух противотанковых бригад, под которыми «по некоторым сведениям замаскированы бригады быстроходных танков», в их составе — 14 дивизионов быстроходных танков-истребителей.


Если тысячу танков (страница 13 документа) ещё можно объяснить, наложив на номинальное количество немецких танковых частей советский штат — или задумчивостью разведчиков после разговора с Тухачевским, — то «примерно 2000–2300» танков (уже на странице 18) объяснению не поддаются вовсе. Возникает предположение, что будущему Маршалу Советского Союза (или кому-то из кандидатов в маршалы) за несколько месяцев до присвоения персонального звания очень хотелось, чтобы танков у противника числилось как можно больше. Очевидно, что месячная оценка немецких темпов выпуска бронетехники была РУ РККА сильно завышена. Почему же разведка не сослалась на эту цифру, комментируя американское донесение, ещё в январе?

С 1934 по 1937 год из цехов немецких предприятий вышло около тысячи восьмисот пулемётных машин (в среднем менее 50 в месяц), включая экспортные — в частности, для Франко в Испании, — а также командирские танкетки, оснащённые броневой рубкой вместо вращающейся башни. Как советская разведка насчитала тысячу различных танков в начале 1935 года, остаётся загадкой.


Зато нет для нас никакой загадки в том, что первый тяжёлый «Тигр» появился на поле боя лишь в конце 1942 года, и даже до презентации 18-тонного Pz.Kpfw.IV — машины поддержки, которую по массе тех лет иногда условно относили к более тяжёлому классу, — оставалось ещё несколько лет. Про тестирование лёгких и средних «гросстракторов» на полигоне под Казанью на рубеже 30-х было известно и без разведки, но прорыва по тем моделям в 1933–1935 годах у немцев не случилось. А мифические быстроходные танки-истребители в вермахте вообще не появились. Специализированные на борьбе с бронетехникой САУ Panzerjäger I на базе шасси Pz.Kpfw.I немцы запустили между польской и французской кампаниями, и по скоростным характеристикам они были довольно скромны — около 40 км/ч, то есть не быстрее среднего (и отнюдь не скоростного) советского Т-28, что никак не тянет на «быстроходный истребитель».


Тем не менее А. Х. Артузов, уже в ранге врид начальника Разведывательного управления РККА, докладывает повторно. 15 марта 1935 года (на следующий день рейхсвер переименуют в вермахт, в Германии введут всеобщую воинскую обязанность, и нацисты совершенно перестанут стесняться своих военно-технических разработок) он подаёт сокращённый вариант записки наркому обороны К. Е. Ворошилову: «Между прочим, к данному времени рейхсвер располагает не менее 1000 танков (разных образцов)».

Фраза «между прочим» (вместо «в первую очередь») не вызывает удивления: словно навязываемая информация представлена главному оборонцу страны повторно за короткий срок. Либо с полным «вариантом Тухачевского» за 10 дней наркома не успели ознакомить — может быть, именно его «занятость» побуждала секретариат штамповать копии докладов для каждого зама. К чести разведчиков, о «примерно 2000–2300 танках» уже не упоминается — на этом фоне «тысяча» подаётся как солидная, будто бы выверенная цифра (хотя и она ничем не подтверждена). Как не идёт речь и о том, что «в ближайшее время не стоит ожидать перехода Германии к введению всеобщей воинской повинности в её чистом виде» (страница 10 исходного документа). По иронии судьбы соответствующий закон в Берлине примут уже на следующий день. Кем же, по мнению военной разведки, должны были комплектоваться экипажи тысяч немецких танков без всеобщей воинской обязанности?

Здесь нелишне немного разобраться в личности А. Х. Артузова-Фраучи. Потомок дореволюционных швейцарских иммигрантов сделал карьеру в органах советских спецслужб. Как гласит страница сайта Службы внешней разведки (СВР), с начала 30-х годов он занимал пост начальника ИНО (внешней разведки) ОГПУ — НКВД, который с мая 1934 по май 1935 года совмещал с должностью замначальника Разведупра РККА (СВР и ГРУ в современном исполнении). Этот период совпал с крупным провалом советской резидентуры в Копенгагене, ответственность за который взял на себя Ян Берзин, шеф Артузова в РУ.

Хронологически это выглядит так: до копенгагенского провала (февраль 1935-го) возможное наличие танков в рейхсвере — в отличие от количества винтовок в дивизии — наша разведка комментировать не бралась, а через пару недель после него их насчитали «не менее тысячи». Причём танки «разных образцов» вряд ли могли быть изготовлены одним заводом, но это не помешало их сосчитать. Прямой причинной связи документы не подтверждают, но само совпадение наводит на мысль о «соломке», подстеленной перед оргвыводами по итогам копенгагенского провала.

Но, например, заместителю начальника 1-го отдела разведуправления Матвею Рябинину, одному из соавторов записки «О подготовке фашистской Германии к войне», это не помогло: в конце марта 1935 года он был арестован (в сети есть протокол допроса от 4 апреля). Крестьянскому сыну, бывшему царскому офицеру и одному из немногих в спецслужбах того времени, к чьей «русскости» нет вопросов, инкриминировали вынос за пределы режимного объекта служебных бумаг, обнаруженных в ходе домашнего обыска (вот и замечание о количестве необходимых копий совершенно секретных документов).

Вопрос, было ли совмещение должностей одним Артузовым в двух спецслужбах необходимо главе государства для контроля НКВД над Разведупром (вряд ли Ворошилов был рад человеку Ягоды, фактически приставленному приглядывать за его наркоматом), оставим на совести Сталина. Системная ошибка вождя здесь очевидна: он одобрил Артуру Христиановичу монополию на информацию, поступавшую от всей зарубежной агентуры — завербованной как по линии ИНО ОГПУ, так и Разведупра РККА. Глава государства в течение целого года не имел возможности проверить через альтернативные агентурные источники данные, представляемые совмещавшим оба поста спецслужбистом. То есть вождь фактически делегировал назначенцу собственную аналитическую обязанность, лишив себя возможности перепроверки, — уровень доверия, который мало кому оказывался. Однако и это доверие не уберегло Артузова от маховика репрессий: в 1937-м его расстреляли по обвинению в шпионаже.

Вышесказанное не означает автоматически, что Артузов намеренно передавал наверх искажённую информацию. Вывод напрашивается такой: молодая советская разведка в середине 30-х годов умела работать примерно так, как её деятельность организовали на самом верху, — по саркастичной оценке кавалериста К. Ворошилова, «хромая на все четыре ноги» (нарком обороны не мог не ответить колкостью Генриху Ягоде, приславшему Артузова и Штейнбрюка «на усиление»). Сложно вспомнить предвоенный год, в котором военные разведчики не переживали бы переподчинённости или структурных изменений спецслужбы. Опыта в предшествовавшее десятилетие разведка набиралась на иных приоритетах, отличных от добывания военно-технических секретов. Иногда приходилось слышать, что до начала «войны моторов» она вообще была не разведкой страны, а разведкой Коминтерна. По крайней мере, на сайте СВР первой в перечне задач в 20-е годы прописана борьба с белоэмигрантскими организациями. И даже в её рамках наши спецслужбы пропустили деятельность выдающегося русского инженера Алексея Сурина — главного танкоконструктора чешской компании ČKD, чей танк LT vz.38 придёт в июне 1941 года на русскую же землю в составе примерно 20 % танкового парка вермахта. В предвоенный период работе советской разведки недоставало, по меньшей мере, аналитической составляющей.

(окончание следует)