Меморандум с минами в фарватере. Почему иранская «победа» — плохой шаблон для русского спора о смелости

Ормузский пролив по меморандуму открыт. Морская блокада снята, Иран формально согласился пропускать гражданские суда. На деле, по данным Intertanko, в фарватере около восьмидесяти якорных мин, очередь из шести сотен судов копится с февраля, а меморандум, подписанный лишь на днях, ничего не изменил: судовладельцы по-прежнему боятся входить в акваторию. Бумага подписана, проход не работает. На этой картинке, где подпись лежит поверх минного поля, и держится тезис, который последние недели гуляет по русскому сегменту: Иран был загнан в угол, рискнул и выиграл, значит, и России пора перестать осторожничать.

Соблазн без рецепта

Аргумент строится изящно. Берётся иранский кейс, объявляется победой, рядом ставится пятый год затяжной российской спецоперации, и из контраста выводится мораль: нерешительность губительна, надо создавать риски и бить по-настоящему. При этом сам автор такой конструкции обычно тут же открещивается: мол, советов руководству не даём, метод не навязываем, просто сравниваем. Гипотетически прикидываем, что было бы, если бы в ответ на поставки танков что-нибудь прилетело по немецкому нефтехиму или по Копенгагену. Чисто умозрительно.

Приём знакомый. Вывод протаскивается, ответственность за вывод снимается. «Я не призываю, я констатирую» — формула, которая позволяет произнести призыв и остаться в стороне. Разбирать тут стоит не темперамент конкретного спикера, а сам тип рассуждения, потому что он соблазнителен и далеко не глуп. У него есть верное зерно, о нём ниже. Но чтобы проверить рецепт, надо разобрать обе его половины по отдельности: правда ли, что Иран выиграл, и правда ли, что из этого что-то следует для России.

Что Иран действительно получил — и в каком статусе

С первой половиной всё не так однозначно, как хотелось бы сторонникам аналогии, но и не пусто. Тегеран добился многого. Меморандум о взаимопонимании из четырнадцати пунктов: немедленное прекращение огня на всех фронтах, снятие американской морской блокады за тридцать дней, поэтапная отмена санкций, разморозка активов, фонд помощи Ирану на триста миллиардов долларов. Для страны, которую несколько недель бомбили США и Израиль и у которой до этого методично выбивали союзников, от «Хезболлы» до командного звена КСИР, это серьёзный дипломатический результат. Отрицать его глупо.

Вопрос в статусе этого результата. Подписан меморандум, а не договор. Запущен шестидесятидневный период переговоров об окончательном урегулировании, которое ещё предстоит утвердить Совбезу ООН. Очный раунд в Женеве уже сорвался: вице-президент США отменил поездку. Трамп в Париже пообещал возобновить удары, если за отведённый срок не договорятся. Война не кончилась, её поставили на паузу и выдали паузу за финал.

И есть цена, о которой энтузиасты аналогии говорят неохотно. В обмен на снятие блокады и санкций, той самой удавки, Иран обязался ликвидировать обогащённый уран и не создавать ядерное оружие. Главный иранский козырь, потенциальную бомбу, на этой сделке не разыграли. Её сдали. Тегеран разменял ядерную перспективу на снятие блокады. Можно считать это разумным выбором меньшего зла; триумфом воли, после которого противник раздавлен, считать это нельзя.

Вернёмся к фарватеру. По тексту меморандума пролив «открыт», а на деле остаётся заминированным: мины, перекрывшие фарватер ещё в феврале, никто не снял, и вдобавок Иран снова объявил о закрытии пролива в ответ на израильские удары по Ливану. Восемьдесят мин, шестьсот судов в очереди. Вот портрет иранской победы: она существует на бумаге и ждёт разминирования. Образец, который предлагают скопировать, сам ещё не доплыл до берега.

Три шва, по которым рвётся аналогия

Допустим даже, что Иран выиграл вчистую. Из этого всё равно не следует «значит, и России надо так же», потому что играют две страны в разные игры, разными фигурами, на разных стадиях. Швов, по которым рвётся прямой перенос, как минимум три.

Первый шов — ядерный, и работает он наоборот. Весь иранский торг строился вокруг угрозы обзавестись бомбой. Это был актив именно потому, что бомбы ещё нет: её можно посулить, ею можно пугать, её можно разменять, что Иран в итоге и сделал. У России ядерный арсенал уже есть, и он сопоставим с американским по числу боеголовок. Разменивать в иранском смысле нечего. Зато эскалационная лестница устроена иначе. То, что для безъядерного Тегерана выглядит демонстрацией решимости, для ядерной державы оборачивается шагом к порогу. И здесь логика «ударить сильнее» упирается не в смелость, а в риск, которого у Ирана структурно не было. Сравнивать смелость двух игроков, когда у одного под рукой ядерная кнопка, а у другого нет, значит не заметить кнопку.

А теперь о противнике. Для Вашингтона Иран — важный, но периферийный театр. США могут отступить здесь, не теряя ничего экзистенциального: отложить, переиграть, выменять на другом направлении. Именно поэтому Трамп отступает — не от слабости, а по холодному расчёту, потому что издержки эскалации для него сейчас выше выгод. Украинский трек для России не периферия. Цель здесь не «принудить заокеанского арбитра к сделке и разойтись», а изменить сам статус соседнего государства. То, что для США — торг на дальнем направлении, для России оказывается сменой самого типа войны. И противник у неё не игрок с ограниченной ставкой за океаном, а соседняя страна с тотальной ставкой и западной коалицией за спиной. Логика точечного нажима на болевую точку оппонента сюда просто не переносится.

Третье различие — фаза. Иранская война была коротким и яростным обменом ударами с быстрой кульминацией и выходом на торг. Российская спецоперация идёт пятый год и давно стала позиционным истощением. Рецепт «рискни решительно и выйди на переговоры» молчаливо предполагает, что есть рычаг выхода: ударил, обозначил цену, сел за стол. В войне на истощение такого рычага нет. Эскалация здесь не приближает финал, она поднимает ставку без всякой гарантии развязки, что наглядно демонстрирует тот же Ливан, где «Хезболла» в соглашении не участвует, Израиль выводить войска отказывается, бои идут на максимальных оборотах, и весь меморандум может рассыпаться раньше отведённых ему шестидесяти дней. Вот как выглядит «договорились и разошлись» на практике.

Отдельно стоит сказать про идею ответить на танки ударом по нефтехиму чужой столицы. В иранской рамке это читалось бы как нажим на конкретную болевую точку. В российской это означало бы открытие нового фронта против ядерной коалиции, то есть переход в другую игру с непросчитываемым исходом. Назвать это решительностью можно. Стратегией — сложнее.

Зерно правды и его подмена

Теперь о верном зерне, потому что оно есть. Иллюзия, будто можно дотерпеть, додавить, а потом вернуться к прежнему миропорядку и прежним отношениям с Западом, действительно наивна. Прежнего порядка нет, новый складывается силой и торгом прямо сейчас. До этого места рассуждение доходит честно.

Но и сам этот тезис стоит проверить, прежде чем делать из него рецепт. «Складывается силой» — формула обманчиво простая. Новый порядок куётся не голым насилием, а способностью насилие конвертировать: в договор, в коалицию, в признанный статус. Силу, которая ни во что не конвертируется, в иерархии великих держав никто не засчитывает; она остаётся не аргументом, а расходом. Так что из верной посылки «старого порядка не вернуть» вытекает вовсе не «надо применять силу сверх всякой меры». Вытекает прямо противоположное: ценится не количество силы, а умение довести её до политического результата.

Тут уместно вспомнить, чем кончаются обе стратегии — и максимума силы, и её своевременного предела. Бисмарк объединил Германию тремя войнами за восемь лет. Казалось бы, образцовое подтверждение тезиса, что место под солнцем выбивается силой. Но, добившись цели, он сразу сменил регистр: объявил Германию «насытившейся», отказался от дальнейшей экспансии, выстроил сложную систему союзов, чтобы удержать добытое. Сила сработала ровно потому, что вовремя остановилась и перешла в конструирование. Его преемники эту сдержанность отбросили и подняли на щит лозунг «место под солнцем», тот самый Platz an der Sonne, с которым вильгельмовская Германия пошла на пересмотр сложившихся границ. Чем кончилась максимизация силы без точки выхода, известно: 1914 год и крах всего, что собрал Бисмарк. Один и тот же субъект показал обе модели. Вторая похоронила плоды первой.

Значит, «выбивать место под солнцем сверх всякой меры» — не вывод из истории, а её карикатура. Субъектность великой державы измеряется не градусом готовности к насилию, а способностью довести силу до результата и на нём остановиться. Сила, у которой нет точки выхода, — это уже не воля. Чаще всего за ней стоит обратное: неумение остановиться, прикрытое словом «решимость».

И здесь честность требует посмотреть на собственную сторону без поблажек, настолько же придирчиво, насколько мы только что разбирали и иранскую «победу», и логику оппонента. Осторожность российского руководства можно прочесть двояко. Можно прочесть как трезвый расчёт издержек: ядерная держава не имеет права играть с порогом так, как играет тот, у кого порога нет. А можно прочесть и как реальную нерешительность, как застарелую привычку откладывать тяжёлые решения до последнего и выдавать промедление за мудрость; как ту самую инерцию «договоримся с цивилизованным миром», от которой давно отказались на словах, но не в рефлексах. И отделить одно от другого со стороны почти невозможно, ведь расчёт и нерешительность дают на поверхности одинаковую картинку и часто работают вместе. Но любое из этих объяснений взрослее, чем оба идеологических полюса разом — и тот, что грезит вернуться к старому Западу, и тот, что предлагает решить всё ударом посильнее. Первый принимает паузу за дружбу, второй — расход за стратегию.

Финал

Меморандум подписан, фарватер заминирован, суда стоят. Победа, которую предлагают как образец, ещё сама не дошла до порта, и неизвестно, дойдёт ли. Тащить чужую недоплывшую лодку в свой пролив, где ставки выше на порядок, — затея так себе. Это не смелость. Это плохой счёт.