До Наполеона: как сменился человек в строю

Прусский солдат эпохи Фридриха II мог дать за минуту три, а то и четыре залпа — не потому, что был храбрее или сообразительнее других, а потому, что его муштровали годами, доводя заряжание мушкета до бессознательного автоматизма. Французский рекрут 1793 года такой скорости стрельбы дать не мог. С этого разрыва и начинается история, в которой плотная линия уступает место колонне. Перемену часто объясняют тем, что линейная тактика устарела. Это объяснение мимо цели. Сменился сам человек в строю, а тактика лишь шла за ним следом.

Линия как инженерный расчёт

В XVIII веке пехота выстраивалась в почти непрерывную линию глубиной в две-три шеренги, растягиваясь по фронту на сотни метров. Этот строй ассоциируется прежде всего с прусской армией Фридриха II, и за его кажущейся негибкостью стоял точный расчёт под свойства оружия. Гладкоствольный кремнёвый мушкет бил недалеко и неточно. Полагаться на меткость отдельного стрелка было бессмысленно. Эффект давала плотность: чем больше стволов одновременно разряжалось по одному участку фронта, тем выше была вероятность нанести противнику ощутимый урон.

Линия отвечала этой задаче лучше любого другого построения. Каждый солдат переднего ряда вёл огонь; в трёхрядном строю теоретически стрелял и третий ряд, слегка смещаясь или приподнимаясь. На практике это удавалось далеко не всегда, и разрыв между тем, что предписывал устав, и тем, что получалось в реальном бою, был очевиден. У линии были и другие достоинства. Широкий фронт затруднял охват флангов, а тонкую линию артиллерийское ядро прошивало насквозь с куда меньшим уроном, чем плотную глубокую колонну, где оно выкашивало целый ряд людей в глубину. Так что косность тут ни при чём: линейный строй просто следовал из физики мушкета.

Цена линии — человек

За огневую мощь приходилось платить, и платили самым дорогим — выучкой. Линия была чувствительна к неровностям местности: овраг, изгородь, перелесок рвали её геометрию. Она требовала множества хорошо натренированных унтер-офицеров и офицеров, способных удержать строй под огнём, а также длительной подготовки рядового состава. Всё это было по силам сравнительно небольшим, но очень дисциплинированным профессиональным армиям. Другой армии XVIII век, по сути, и не знал.

Манёвр в таком строю давался тяжело. Повороты, перестроения, переход в колонну и обратно требовали отработанных команд и синхронности; движение по пересечённой местности грозило разрывом фронта. Добавьте к этому связь, преимущественно визуальную и через посыльных, и станет понятна природа тогдашнего консерватизма. Командир, который не мог быстро и надёжно передать приказ, предпочитал простую проверенную схему рискованной новизне. Тактика выбирала надёжное, а не смелое, потому что иначе теряла управление.

Революция меняет материал

Французская революция сломала эту систему изнутри, причём сломала не теорией, а простой арифметикой призыва: солдат стало слишком много, и слишком наспех набранных. На смену небольшим профессиональным армиям пришли массовые войска, поднятые всеобщей воинской повинностью. Уже в начале 1790-х Франция развёртывала десятки и сотни тысяч человек, многие из которых имели минимум подготовки. Хуже того, не хватало и опытных младших командиров: офицеров производили из выслужившихся солдат и вчерашних волонтёров за месяцы, тогда как прежде на это уходили годы. Учить рекрута тонкостям линейного строя было попросту некому и некогда. Линия Фридриха во всей её формальной строгости стала для такой армии практически невыполнимой.

Здесь на сцену и выходит колонна. Она была давно известна как походное и маневренное построение, но теперь обрела новое значение. В колонне рекруту было куда легче сохранить строй на марше и на неровной местности: там, где линия рвалась, колонна шла. Командир мог быстрее повернуть, сузить или расширить фронт, провести подразделение через дефиле — узкий проход между препятствиями. Тактическую неуклюжесть отдельного солдата революционная армия компенсировала подвижностью: разреженный боевой порядок, лёгкая пехота, стрелки в рассыпном строю. К этому добавился переход от единой линии армии к системе дивизий, а позднее корпусов, действующих на широком фронте. Наполеон, наследуя революционным генералам, довёл до совершенства процесс, который к тому времени шёл уже лет десять.

Идея до автора: Гибер

Тем удивительнее, что теоретический инструмент для этого перелома был готов ещё до революции и задолго до Наполеона. Спор о достоинствах колонн и линий европейская военная мысль вела давно. Узкая глубокая колонна удобнее для манёвра и штыкового удара, особенно на пересечённой местности, но проигрывает линии в огне, ибо стрелять по фронту может лишь её голова. Линия даёт максимум огня, но уязвима для кавалерии на флангах. Этот спор и систематизировал Жак-Антуан-Ипполит де Гибер в труде Essai général de tactique.

Гибер принадлежал к поколению «философов-офицеров» Просвещения и осмыслял опыт Семилетней войны (1756–1763), где прусская дисциплина показала себя в полную силу. Он признавал достоинства этой дисциплины, но указывал на главный порок жёсткой линии — неспособность быстро приспосабливаться к обстановке. Растянутая на сотни метров, она плохо реагировала на угрозу с фланга, с трудом проходила неровную местность и почти не позволяла сосредоточить силы на узком участке без рискованных перестроений. Будущее, считал Гибер, за манёвром и концентрацией, а не за механическим выравниванием фронта.

Колонну он понимал не как «стену штыков», а как средство сближения, готовое в любой момент развернуться в линию. Огонь оставался для него важнейшим фактором боя, и линию как носителя огня он сохранял; колонна же служила инструментом быстрого изменения боевого порядка. Из этого выросла его самая оригинальная идея — смешанный порядок, ordre mixte, в котором часть батальонов стоит в линии, образуя огневой экран и фиксируя противника, а другие остаются в колоннах с интервалами, в резерве для решающего удара, готовом заполнить промежутки, прикрыть фланг или усилить натиск.

Особое место в этих рассуждениях заняла «колонна атаки» — батальонная колонна, чья внутренняя структура специально приспособлена к быстрому развёртыванию. Французов привлекала такая её организация, при которой подразделение можно было развернуть в линию на оба фланга, а при угрозе кавалерии стремительно составить каре, замкнутый четырёхугольник, ощетинившийся штыками во все стороны. Колонна мыслилась как складная форма, готовая по первой команде превратиться в линию или в такое каре, а вовсе не как безликий плотный куб солдат.

К концу 1780-х французская военная мысль располагала почти всем необходимым. Был и инструмент, гибкая колонна, способная развернуться по команде, и готовая схема смешанного порядка. Не было только массовой армии — той самой, для которой эти наработки, задуманные совсем под другие условия, неожиданно оказались идеальным решением. Не было и полководца, который соединил бы готовую теорию с этой новой армией. Им станет Наполеон. А спор о «колонне против линии», который британская историография позже, вслед за Чарльзом Оманом, превратит в красивую и обманчивую формулу, на деле был куда сложнее. Но это уже сюжет следующей статьи.