Аптекарский приказ: государственная медицина до Петра

Лето 1654 года, лагерь под Смоленском. Среди раненых работают молодые люди, которые, как сказано в документе, «пульки вымали и раны лечили и кости ломаны правили». И это не знахари с заговором, а ученики казённой лекарской школы, открытой в Москве в 1654 году. А ведь со школьной скамьи мы помним одно: настоящую медицину в России завёл Пётр, до него тут лечили травой да молитвой. В прошлых статьях речь шла о «резальнике», народном хирурге домонгольской Руси, орудовавшем ножом. Теперь мы видим, как этот ремесленник дорос до лекаря с дипломом.

Знахарь, лекарь и доктор — три разных человека

Начнём с путаницы, в которой обычно всё и тонет. Кажется: до Петра был один сплошной знахарь, он же травник, он же колдун. Образ цельный, но к XVI–XVII векам уже неверный.

Знахарство действительно оставалось основой для большинства, прежде всего для крестьян, и продержалось в этой роли до земской медицины конца XIX века. Деревенская беднота, отягощённая повинностями, не могла платить за дорогую помощь и шла к тому, кто рядом. Но даже внутри народного врачевания профессии разошлись: травники лечили растениями, костоправы вправляли кости, рудомёты пускали кровь, очные мастера занимались глазами, кильные — грыжами. Однако это лишь нижний этаж здания народной медицины, а не всё здание.

Над ним стоял слой профессионалов, и тут профессий было уже больше десятка: лекари, дохтуры, зелейники, зубоволоки, камнесечцы, повивальные бабки. Сами слова точно разграничивали статус. «Лекарь» — практик, выучившийся ремеслом и по книгам. «Дохтур» — человек с университетским дипломом, как правило, иноземец, со степенью доктора медицины. Собственно хирургией занимались лекари и операторы; ниже их работали цирюльники, отвечавшие за кровопускание, вскрытие нарывов и обработку ран.

Лекари держали лавки в торговых рядах, где продавали травы, семена, коренья и привозные снадобья, и сами разбирались в качестве товара. По писцовым книгам, переписям дворов для оброка, видно даже поимённо, кто и где практиковал. В Новгороде в 1583 году числились шесть лекарей, один доктор и одна лекарица, в Пскове в 1585–1588 годах — три зелейника.

Опорой служили рукописные книги: травники, лечебники, «вертограды». До нашего времени их дошло больше двухсот. Это не фольклорные тетрадки, а рабочие справочники, по которым лечили и учили. Так что народное знахарство было лишь нижним этажом. Выше начиналась медицина, которую государство уже считало своим делом.

Аптекарский приказ — государево ведомство здоровья

И вот здесь миф рушится первым. Государственная медицина в Москве старше Петра на целый век.

В 1581 году в Кремле, против Чудова монастыря, открылась первая Государева аптека, пока только «про государя», то есть для царя и его семьи. При Иване Грозном под лекарственные растения отвели аптекарские сады между Боровицкими и Троицкими воротами, на месте нынешней части Александровского сада. При Борисе Годунове аптекарское дело выделили из дворцового хозяйства, во главе поставили его родственника Семёна Годунова. Так родилась придворная медицинская служба.

Когда именно из этого вырос Аптекарский приказ, спорят до сих пор: называют и конец XVI века, и 1620-е годы, а первые столбцы приказной документации относятся к 1627 году. Точную дату честнее не выдумывать. Важнее другое: к середине XVII века это уже полноценное светское ведомство со внушительным кругом обязанностей.

Перечень функций впечатляет даже по нынешним меркам. Приказ ведал царской аптекой и аптекарскими огородами. Организовывал сбор дикорастущих трав по всей стране — этим занимались специальные сборщики трав, помясы, а руководили ими лекари и ученики. Лучших «знатцев», разводивших травы на продажу, зачисляли в его штат.

Дальше — кадры и контроль. Приказ приглашал врачей, проверял их знания при поступлении на службу, назначал в полки, обеспечивал полковые аптеки медикаментами. Он же проводил судебно-медицинскую экспертизу, выясняя, «отчего смерть приключилась». И хранил медицинскую библиотеку: в 1678 году при нём завели должность переводчика, обязанного перекладывать книги, «по которым русские могут быть совершенными лекарями и аптекарями».

Сравните с Западной Европой, где медицина веками оставалась в руках монастырей. В Москве ею распоряжался государственный орган, как Посольский, Стрелецкий или Сибирский приказ. Монастырская медицина при этом подчинялась другому ведомству, Монастырскому приказу. Церковное и светское здесь уже разведены.

С 1673 года заработала вторая аптека — в Новом гостином дворе на Ильинке, уже «всякого чина людям» по твёрдой цене из «указной книги». Постепенно аптеки и аптечные склады появлялись в крупных городах, от Астрахани до Киева. А финансировался приказ способом, который сегодня звучит парадоксально: немалую часть денег давала продажа водки, вина, пива и мёда. Орган, отвечавший за здоровье, кормился казённой монополией на хмельное.

Школа 1654 года и вопрос про иностранцев

Второй живучий миф: всё держалось на иностранцах, своих врачей не было. Проверим штатным расписанием.

Толчком стал тяжёлый 1654 год, когда эпидемия чумы наложилась на войну с Польшей. Учить молодёжь за границей было дорого, а выучить удавалось немногих. Годом раньше при Стрелецком приказе открыли костоправную школу, а в 1654-м при Аптекарском приказе — лекарскую. Указ велел брать в ученье стрельцов, стрелецких детей «и иных всяких чинов, не из служилых людей». В августе набрали 30 человек.

Учили по делу. Судя по сохранившимся данным, начинали с медицинской ботаники, фармакологии и аптечной практики, изучали анатомию по скелету и рисункам. Дальше шли распознавание болезней, «знамения немочей», и амбулаторный приём, а к старшим годам обучения добавлялась хирургия и техника повязок. С лекарями ученики ездили на войну под Смоленск и Вязьму, где тогда стоял весь Аптекарский приказ. Выпускников отправляли в полки подлекарями, и лишь после практики приказ утверждал их в звании «русских лекарей».

Тут важна разница с Западом. На медицинских факультетах средневековых университетов учили книжно и схоластически. В Москве обучение с самого начала было практическим, и цехового деления медиков, как в Европе, страна не знала.

Теперь цифры. В 1681 году штат приказа перевалил за сотню человек. Иностранцев было 23: шесть докторов, четыре аптекаря, три алхимика (они готовили сложные лекарственные составы), десять лекарей. Русских — больше: 21 лекарь, 38 учеников лекарского и костоправного дела, девять подьячих. Иноземцы занимали вершину пирамиды, но основание держали свои.

При этом без иностранцев картину не написать, и принижать их незачем. Они приезжали со времён Ивана III: в 1483 году источники называют Антона Немчина, в 1490-м — «мастера Леона» из Венеции. С Василия III служба иноземных врачей стала постоянной. В 1534 году для русской службы вербовали целую группу: докторов, аптекарей, операторов, цирюльников, подлекарей. Платили им щедро: доктор получал поместье с тремя-четырьмя десятками крестьян и оклад на уровне окольничего, плюс натуральное довольствие — мёд, пиво, дрова, деньги на свежие продукты.

Роль их была двоякой. С одной стороны, они везли университетское знание, книги, методы. Около 1658 года учёный монах Епифаний Славинецкий перевёл с латыни анатомический труд, по сложившейся в литературе версии — «Анатомию» Везалия; рукопись потом сгорела в одном из московских пожаров, но сам факт перевода фиксируют документы, и знание уже входило в оборот. С другой стороны, иноземец при дворе всегда оставался под подозрением: его назначения проверяли доверенные люди, и страх отравления держался постоянно. Своя традиция тоже работала: ещё в начале XV века игумен Кирилл перевёл «Галиново на Ипократа», и по этой книге лечили раненых в Троице-Сергиевой лавре во время осады 1612–1613 годов.

Травники, лечебники и русские доктора Европы

Третий миф самый обидный: травами, мол, лечились от бедности и дикости, не то что учёная Европа. А источники, если в них заглянуть, говорят ровно наоборот.

Русское лекарствоведение опиралось не на схоластику, а на практику, и охотно занималось своими растениями. Долго считалось, что русские лечебники — подражание Западу. Но сличение с оригиналами показало другое: при переводе текст серьёзно переделывали. Переставляли части, добавляли комментарии, приводили местные названия трав, дописывали целые главы про растения, что встречаются на Руси. Травник, изданный в Кракове в 1534 году, и вовсе оказался составлен выходцем из Руси по русским рукописям — автор то и дело писал «у нас на Руси».

А про «бедность» лучше всего сказали сами иностранцы. Польский учёный Матвей из Мехова в начале XVI века писал: «Изобилует Русь многими травами и кореньями, в других местах не виданными». Итальянец Павел Иовий в 1525 году отмечал широкое применение лекарственных растений в русском быту. Англичанин-ботаник Традескант приезжал в Россию в 1618 году и узнал здесь о морошке как средстве против цинги, об употреблении берёзового сока и брусники, а семена русских трав увёз для будущего ботанического сада в Лондоне.

Были и русские доктора с европейскими дипломами. Правда, двое самых ранних — уроженцы западнорусских земель, входивших тогда в состав Великого княжества Литовского и Польши: Георгий Дрогобыч получил степень доктора медицины в Болонье в 1476 году, Франциск Скорина из Полоцка — в Падуе в 1512-м, тот самый, что вскоре издал славянскую Библию. К московской службе их не пристегнёшь, но они показывают: люди этой культуры спокойно доходили до европейской докторской степени. А вот Пётр Посников служил уже Московскому государству. Он ездил с «великим посольством», закупал в Голландии медикаменты, знакомился с лондонскими научными обществами, десять лет представлял Россию в Париже, а в Италии ставил физиологические опыты на животных. Дьяк Возницын, человек старого склада, ворчал ему вслед: «Живых собак мертвить, а мёртвых живить — сие дело не гораздо нам нужно».

Богадельни, больницы и борьба с заразой

Призрение больных тоже было поставлено системно, а не отдано на волю случая. По церковным установлениям богадельни для немощных и старых полагалось содержать в посадах в расчёте на определённое число дворов; известны такие в Новгороде и Коломне, навещали их лекарь и рудомёт-кровопуск. Из богаделен тяжелобольных направляли в монастырские лечебницы, при которых держали приёмные «лавки». Стоглавый собор 1551 года прямо занялся призрением, велев переписать «прокажённых и состарившихся» по городам.

Около 1650 года боярин Фёдор Ртищев на свои средства завёл в Москве больницу на 13–15 коек для подобранных на улицах больных, по-видимому, первую гражданскую светскую больницу в Москве. Это уже шаг от монастырской лечебницы, о которой шла речь раньше, к больнице городской. В 1682 году вышел указ царя Фёдора Алексеевича о двух московских больницах, и одну, на Гранатном дворе у Никитских ворот, задумали как школу. Формулировка стоит того, чтобы её привести: «чтобы в больнице и больных бы лечили, и лекарей бы учили». Лечение и обучение в одних стенах — за четверть века до петровского госпиталя.

Понимали и заразу. Против моровых поветрий выставляли заставы, оцепляли очаги, выжигали заражённые дома, хоронили умерших вдали от жилья, жгли костры на дорогах. Микробов не знали, но связь между больным и здоровым видели и разрывали. Для страны, которую любили записывать в «тёмное царство», это вполне трезвый набор мер.

Тридцать учеников под Смоленском

Вернёмся к ним. Молодые лекари вынимают пули и правят кости в военном лагере, и это выпускники государственной школы, а не самоучки с травой. Вот итоговый аргумент против образа «тёмного царства».

Государева аптека, светский приказ с расценкой на лекарства и собственной библиотекой, школа с программой и практикой, больница с законом и казённым снабжением — всё это плохо вяжется с мифом, будто медицину в Россию завезли только в начале XVIII века. Пётр строил быстро и круто: госпиталь за Яузой и школа голландца Николая Бидлоо открылись в 1707 году, на смену приказу пришла Медицинская канцелярия с архиатром во главе, а позже — Медицинская коллегия. Но строил он не на пустом месте, а на московском фундаменте: на приказе, аптеке и первой лекарской школе. И сама идея «больных лечить, лекарей учить» в одних стенах прозвучала ещё в указе 1682 года.

Про госпитальные школы XVIII века — в другой раз; там те же тридцать учеников договорят своё.