Может ли Россия выйти из чужой повестки

Чтобы написать текст о том, может ли Россия выйти из чужой повестки и сочинить собственный сценарий, естественнее всего открыть несколько докладов. FPRI (Институт исследований внешней политики) о стратегической культуре. ISW (Институт изучения войны) о когнитивной войне. CNA (Центр военно-морского анализа) о концепциях будущей войны. NIPP (Национальный институт публичной политики) о ядерной доктрине. Садишься разбирать русскую субъектность и обкладываешься аналитикой американских институтов, потому что она подробная, связная и под рукой. В этом жесте уже спрятан ответ, который потом будут искать на тридцати страницах.

Сценарий 1812 года и другие соблазны

Несущая идея у любого такого разбора одна: Россия столетиями живёт внутри чужих комбинаций. Война 1812 года подаётся как результат британской игры, стравившей Наполеона с Петербургом. Мировые войны — как столкновение чужих блоков, в которое Россию втянули как силу на чужом фланге. Мюнхен 1938-го — как попытка Запада развернуть рейх на восток. Холодная война — как жизнь под американской стратегией сдерживания. Вывод напрашивается сам собой: реагировать на чужие ходы для России не сбой, а сама несущая конструкция.

Механика тут обманчивая. Задним числом любая большая война выглядит чьей-то комбинацией, потому что кто-то всегда оказывается в выигрыше, а выигравшего легко назначить режиссёром. Британия извлекла из разорения континентальных империй больше всех; значит, Британия всё и устроила. Это не анализ причин, это телеология, вывернутая из результата. Реальный 1812 год — это и просчёты Наполеона, и логика континентальной блокады, и российские решения, принятые в Петербурге, а не присланные из Лондона в запечатанном конверте.

Вернёмся к каркасу: Россия будто бы столетиями живёт внутри чужих комбинаций. Но теперь видно, в чём подвох. Это не поломка механизма, а способ задним числом назначать режиссёра. Реагировать на чужие ходы выглядит как сам механизм лишь потому, что мы смотрим на исход и достраиваем причину.

Reflexive control и прочая контрабанда

Но дело даже не в трактовке событий. Дело в словах, которыми их разбирают. На чём стоит анализ русской стратегии? На рефлексивном контроле, когнитивной войне, гибридной войне, дедолларизации, технологическом суверенитете. Набор кажется нейтральным инструментарием. Но как минимум два понятия в нём нейтральными не назовёшь.

• Cognitive warfare — термин, оформленный в натовских аналитических структурах. Описывая им русские действия, мы заранее смотрим на них глазами противоположной стороны.
  
• Reflexive control — понятие, которое в нынешнем виде отшлифовали именно западные военные аналитики, вычитав его в советских текстах и придав ему законченность, какой у оригинала не было.
  

Я не стану раздувать это до игры в этимологию, мол, в «дедолларизации» сидит доллар, а значит, мы пленники доллара. По такой логике антифашист оказался бы заложником фашизма, что чепуха: происхождение слова и зависимость мышления — разные вещи. Важнее другое. Целый пласт понятий, которыми Россия описывает собственную самостоятельность, прибыл с той стороны, где эту самостоятельность принято оспаривать. Получается ловушка тоньше этимологической: разбор о выходе из чужой повестки ведётся приборами, собранными внутри этой повестки.

Стоит честно сказать, почему чужой инструмент так притягателен, и причина понятна. Западные институты дают связную, детальную, проверяемую картину. У них методология, ряды данных, преемственность школ. На их фоне отечественное описание собственной стратегии чаще звучит как набор деклараций о традиционных ценностях и справедливом миропорядке, без той инженерной плотности, на которую можно опереться. Чужая рамка побеждает не из-за навязанности. Она побеждает потому, что с ней спокойнее. И соблазн тут не злодейский. Просто готовая система отсчёта избавляет от мучений с неопределённостью, вот и всё.

Здесь стоит вспомнить народы, обретавшие независимость в спорах на языке метрополии. Индийские юристы цитировали английское общее право, требуя ухода англичан. Африканские лидеры формулировали суверенитет в категориях, привезённых из парижских и лондонских университетов. Освобождение от этого не делалось менее настоящим. Но след оставался долгий: язык метрополии ещё десятилетиями определял, какие вопросы вообще считаются важными. Заимствованный словарь не отменяет самостоятельности, он молча решает, о чём с ней спорить. И избавляться от этой рамки приходится дольше, чем брать крепости.

Что считается субъектностью

Если так, то и вопрос поставлен криво. Субъектность — это не отсутствие реакции на чужие ходы. Реагируют все, включая Вашингтон: американская стратегия последних лет во многом выстроена как ответ на подъём Китая, и никто не считает США оттого несамостоятельными. Реактивность сама по себе ничего не доказывает.

Но тут легко смошенничать с планкой, и я обязан себя поймать. Сказать «убери санкции — и половина российской повестки автономии исчезнет» справедливо. Только ведь убери подъём Китая, и половина американской стратегии последнего десятилетия повиснет в воздухе. Разница не в наличии реакции, а в том, что под ней. Под «своей рамкой» я понимаю представление о желаемом мироустройстве, которое существует независимо от конкретного противника и пережило бы его исчезновение. Под американским ответом Китаю такая рамка лежит — представление о своём миропорядке, которое существовало и до Китая, и переживёт его. А под российской «автономией» своей рамки часто не нащупывается: убери внешний раздражитель — и не останется ничего, кроме самого факта раздражения. Граница эта спорная, я провожу её на свой страх. Но именно она, а не сама реактивность, отделяет субъект от того, кто только отвечает.

И по этой мерке многое из заявленного «своего сценария» оказывается движением внутри чужих координат. Платёжная система как ответ на угрозу отключения от SWIFT. Импортозамещение как ответ на санкции. Суверенный сегмент сети как ответ на чужие платформы. Шаги разумные, кое-что они дают, но производны по форме: убери чужое действие — исчезнет и повод. Сценарий, который рассыпается от смены тактики противника, сценарием можно назвать разве что из вежливости.

Где Россия задаёт координаты сама? Энергетика, ресурсная база, ядерный паритет — реальные опоры, и они не сводятся к ответу на чей-то ход. А вот идеология многополярности, при всей риторике о справедливом мире, устроена как контргегемония: она определяет себя через то, чему противостоит. Многополярность всё время оглядывается на американский полюс и пока остаётся его тенью. Недовольной, но тенью.

Осторожный оптимизм как жанр

Доклады такого рода кончаются предсказуемо: при выполнении трёх-четырёх условий (реформа институтов, диверсификация экономики, проактивная повестка) Россия сможет стать субъектом. Формула выглядит взвешенной. На деле она выдаёт ту же зависимость, от которой разбор будто бы хотел уйти.

Субъектность тут описана как домашнее задание. Выполни условия — получишь зачёт. Но кто принимает зачёт? Кто стоит у доски и ставит отметку «состоялся как субъект»? В самой конструкции «осторожного оптимизма» уже сидит внешний экзаменатор, инстанция, перед которой держава отчитывается о своей самостоятельности. Это и есть последний, самый незаметный слой чужой повестки: интонация ученика, ждущего оценки.

И здесь мне придётся развернуть зеркало на себя, иначе всё сказанное — лицемерие. Этот текст устроен ровно так же. Он начался с американских докладов как с точки отсчёта. Он разбирает русскую зависимость от западного инструмента западным же инструментом, деколониальной теорией, той самой, что учит видеть колониальную зависимость в языке и понятиях и которая приехала из тех же университетов. Я ловлю чужой доклад на том, чем грешу сам: объект, читающий доклад о себе, написал ещё один доклад о себе. Разница, если она вообще есть, только в том, что я это проговариваю вслух. Небольшая разница. Но с неё всё и начинается.

Способна ли на это нынешняя конфигурация — не знаю. Слишком многое в ней по-прежнему живёт реакцией, обидой и оглядкой. Но знаю, с чего такой поворот начинался бы.

А начался бы он за тем самым столом, заваленным докладами. С простого жеста: посмотреть, по чьим источникам ты пишешь о собственной самостоятельности, и впервые этому удивиться.