2500 километров до Омска: как далеко зашёл топливный кризис

Понимаю, что когда выйдет этот материал, тему будут обсуждать многие. Если не на сайтах — то в соцсетях, где пока ещё говорить можно. И повод есть: происходящее уже выходит за рамки разумного.

Кризис, до которого дошло

На пятый год войны в стране начался топливный кризис. Вопрос, кто больше виноват — тот, кто отправляет дроны, или тот, кто не может с ними справиться, — пока подвесим. Сразу оговорюсь: под теми, «кто не может справиться», я имею в виду не лётчиков и расчёты, сбивающие дроны в небе, а тех, кто отвечает за построение обороны в целом. Но то, что тихоходные дроны свободно летают над Россией и методично выбивают НПЗ, — это уже за гранью нормы.


Атаки в прифронтовой полосе понять можно. У нас там, правда, кроме Рязанского НПЗ ничего и нет, но будь иначе — разнесли бы в первую очередь. Поначалу было терпимо. Но потом всё дальше: Нижегородская область, Башкортостан. Сперва цели на удалении в 1 000 километров, потом 1 500 — и вот Омск, 2 500 километров. Удар на такой дальности означает, что уязвим практически любой завод в стране.

Почему именно Омск вызвал такую реакцию? Дело не только в расстоянии. Омский НПЗ «Газпром нефти» — один из крупнейших в России по единичной мощности: бензины, дизельное топливо, авиакеросин, дорожный битум, около 20,5 миллиона тонн нефти в год. При этом из-за большого числа заводов в стране его доля в общей переработке составляет лишь несколько процентов — порядка 7–10 % в зависимости от года и методики подсчёта. Так что расхожая формула «каждый шестой литр российского бензина — отсюда» звучит красиво, но завышена: правильнее говорить именно о нескольких процентах. Впрочем, и без красивой дроби ясно — завод огромный, и его остановка бьёт по рынку чувствительно.

Да, работало ПВО. Да, летали самолёты и вертолёты. Да, было сбито много аппаратов. Но не все — и завод прекратил отгрузку бензина на АЗС Омской области.

Почему дальнобойные дроны так трудно сбивать

Прежде чем спрашивать с генералов, стоит разобраться в технике вопроса. Дальнобойные ЗРК плохо приспособлены к дешёвым малым дронам: цель низкоскоростная, малозаметная и часто идёт на предельно малой высоте, где сложнее обнаружение и выше цена ошибки. Для таких угроз эффективнее не одиночный «большой» ЗРК, а смешанная система ПВО и РЭБ ближнего рубежа: РЛС ближнего обзора, оптико-электронные средства, зенитные автоматы и дешёвые перехватчики.

Это не оправдание бездействия, а рамка, в которой его нужно оценивать. Без эшелонированной обороны одними истребителями небо над каждым заводом не закроешь физически.

Позволю себе сравнение с прошлым. В СССР подобная история, вероятно, стоила бы должностей ряду генералов ПВО и ВВС, а заодно и партийно-советскому руководству начиная с областного уровня. У нас иначе: командование остаётся на местах.

Топливо «на понижение» и парадокс ВАЗа

Что до потребителя, логика властей примерно такая: запрещать покупку бензина не станут — запретов и так хватает. А потому уцелевшим НПЗ, по имеющимся данным, разрешают выпускать бензины уровня «Евро-2» и даже «Евро-1». Ездить будет можно — но не на всякой машине и не бесконечно долго: чувствительные к качеству топлива моторы такое питание переносят плохо (об этом ниже).

Впрочем, тут поневоле фантазируешь на грани сатиры: раздать бензин по талонам за явку на выборы — пришёл на участок, вот тебе двадцать литров; проголосовал как надо — держи полста. После такого народ на участки повалит валом. Но это, конечно, ирония — хотя логика дефицита к подобным идеям располагает.

Теперь серьёзно — и здесь важно не впасть в упрощение. «Евро» — это не марка бензина, а экологический стандарт. Для двигателя опасно не название класса, а несоответствие топлива его требованиям: для бензиновых моторов важны октановое число и стабильность, для дизелей — сернистость, цетановое число и чистота. Поэтому расхожее «Евро-2 убьёт современные двигатели» слишком грубо. Реальный риск не в мгновенной поломке, а в ускоренном износе топливной аппаратуры и систем нейтрализации выхлопа: форсунки, ТНВД, катализаторы, сажевые фильтры. Особенно чувствительны современные системы впрыска — дизельные Common Rail и бензиновые GDI.

С этой оговоркой первыми под удар попадают европейские марки — BMW, Mercedes, Audi, Volkswagen: их сложная топливная аппаратура рассчитана на более жёсткие нормы. За ними корейцы. Легче переживут ситуацию машины, изначально «заточенные» под низкооктановое топливо.

И тут возникает почти анекдотический сюжет: дефицит качественного бензина, по иронии, мог бы помочь распродать залежавшиеся «Лады». Двигатель, чья конструкция восходит к середине прошлого века, к классу топлива равнодушен — он одинаково спокойно переваривает и «Евро-5», и куда более простое горючее. Вернуться к АИ-92 ему просто. То же касается УАЗов с моторами ЗМЗ, чья родословная тянется от ЗМЗ-21А времён «Волги» ГАЗ-21.


Жаль, карбюраторы уже не вернуть — вышло бы настоящее возвращение в прошлое. Эти архаичные моторы, чьё достоинство во всеядности, действительно могут стать выходом для тех, кто сегодня выметает со складов газобаллонное оборудование. Ирония иронией, но это наше внутреннее дело, с которым, будем надеяться, всё сложится.

Внешняя сторона: удары по репутации

А вот внешняя сторона неприятнее. Удары по НПЗ — это удары и по репутации России на мировой арене. Когда противник наносит результативную атаку на завод за 2 500 километров от линии фронта, это видят все и делают выводы.

Не так давно многие поминали «дух Анкориджа» — атмосферу той встречи на Аляске. По оценке автора, тогда Трамп был склонен к позиции, более выгодной России, но последующие события эту готовность не подтвердили. Пауза затянулась, ситуация сместилась не в нашу пользу — и «Анкоридж» отошёл в прошлое.

Проблема в том, что на Западе Россию теперь всё чаще ставят в один ряд с Украиной. Российские ракеты бьют по целям на украинской территории — украинские делают то же на российской. Кто эффективнее, вопрос спорный. А то, что информационную схватку Россия ведёт неубедительно, видно хотя бы по тому, что западные общества и элиты по-прежнему готовы щедро финансировать Киев — то есть аргументы российской стороны их не переубеждают.

Каждый удар по НПЗ — это ещё и наглядный отчёт, а с подтверждением поражений у украинской стороны дело поставлено хорошо. Предположительно, налажена и работа с разведданными о нашей ПВО: если позиции комплексов статичны, планировать маршруты пролёта проще. Вероятно, свою роль играет и спутниковая информация союзников — как о расположении ЗРК, так и о мерах по защите уцелевших НПЗ. Всё это, разумеется, реконструкция, а не подтверждённые данные.

Тактика обороны и «спрос» с ответственных

О тактике будут спорить долго. Основная тяжесть отражения атаки легла на авиацию. Ещё в начале СВО мы с моим коллегой Александром Ставером обсуждали — чисто теоретически — уязвимость омских предприятий для дронов со стороны Казахстана. Картина, по нашей оценке, выходила неприятная: в казахских степях можно развернуть запуск не двадцати-тридцати дронов, а куда больше, а ПВО там практически нет — с этого направления угрозы попросту не ждали.

Развернуть на этом направлении полноценное наземное ПВО быстро не получилось, поэтому основным средством прикрытия города стали самолёты. Лётчики сбили многих, но не всех — и проявили разумную инициативу: когда дроны пошли над жилыми кварталами, атаки прекратили. Ракета — оружие неизбирательное и, как показала практика, вполне может попасть в дом.

Кстати, о тех самых «обломках», которые якобы разрушают подъезды многоэтажек. Порой ущерб таков, что «обломки» должны были бы иметь размер небольшого самолёта. В Омске «обломков» не было. И жертв не было — совсем. Завод рано или поздно починят, а людей не вернуть. Так что в Омске сделали то, что было возможно. У города не было эшелонированной обороны — это факт. Но это спрос с тех, кто её должен был организовать, а не с истребителей и мобильных огневых групп (расчётов с пулемётами для борьбы с дронами).

Цена запоздалых решений

Реакция на угрозы приходит с опозданием. Пулемёты на корабли против безэкипажных катеров начали ставить примерно через два года после появления БЭКов и заметных потерь. Лучше поздно, чем никогда.

Вышел и разрешительный указ: ряду структур позволили бороться с дронами доступными средствами. Здесь уместна одна история — сразу оговорюсь, что это единичный и документально не подтверждённый случай, а не описание системы. По рассказам, в один банк по такому указу привезли десять пулемётов ДП образца 1944 года — новых, в смазке, с ЗИПом и дисками. На вопрос персонала, как заряжать диски, приехавший офицер коротко ответил: «Руками». Освоить эту непростую науку — ручное снаряжение дисков — помог местный энтузиаст-реконструктор. Почему выдали именно ДП, а не привычные РПК, вопрос открытый. Если это про экономию — то вот сюжет посерьёзнее.

«Зенит», «Тукано» и вопрос приоритетов

Раз уж речь зашла о том, куда уходят деньги. Мне показали данные о составе «Зенита». По оценкам профильных порталов вроде Transfermarkt, рыночная стоимость состава — порядка сотен миллионов евро (около 180–200 миллионов по последним оценкам), а легионеры составляют примерно половину заявки: около дюжины иностранцев, немалая часть — из Бразилии и Аргентины. Цифры зависят от даты и состава, поэтому важен порядок величины, а не десятые доли миллиона.


Порядок суммы всё равно впечатляет — десятки миллиардов рублей на клуб, где половина состава куплена за рубежом. Пересчитывать это в «полк Су-35» не возьмусь: сравнивать частные деньги с закупочной ценой Минобороны некорректно — это разные бюджеты, а сами оценки стоимости истребителя сильно разнятся (от 40–80 миллионов долларов за борт на экспортных рынках до примерно миллиарда рублей за машину по контрактам середины 2010-х). Но как иллюстрация приоритетов сумма показательна: десятки миллиардов рублей сопоставимы по масштабу с крупной программой закупки авиации или ПВО. Куда осмысленнее направить их туда, что напрямую связано с дроновой угрозой: ПВО малой дальности, РЭБ, средства разведки и противодроновые комплексы. Именно этого сегодня не хватает.


Вспоминают тут и лёгкие турбовинтовые самолёты вроде «Тукано», пригодные для борьбы с дронами. Цену называют разную: подержанные машины такого класса на рынке идут в диапазоне нескольких миллионов долларов за борт, сильно завися от состояния, ресурса и пакета поставки. Так что любые конкретные цифры здесь — оценка порядка величины, а не твёрдый прайс.

Что дальше

На всех уровнях власти пора принимать решения — и главное, чтобы народ видел их результаты, причём быстро. Полагаю, и в нефтяных компаниях не рады потере прибыли и тратам на ремонт (замечу, что отдельные сети в нашем регионе цены почти не поднимали — но это локальное наблюдение, а не общероссийская статистика). В итоге расплатимся за всё мы, потребители, — но позже.

Со ссылкой на источники противоположной стороны звучит мнение: «наигравшись» с НПЗ, Киев перейдёт к электростанциям. Прогноз это или пугалка — увидим. Но праздновать победу при свечах у буржуйки — удовольствие сомнительное.

И вот здесь — главный тезис, ради которого всё написано. Во власти и в Госдуме достаточно людей, способных к анализу и верным решениям. С начала СВО они предлагают Министерству обороны конкретные меры: гибкое размещение средств ПВО, применение вертолётов и легкомоторной авиации, довооружение кораблей против БЭКов. Непонятно другое: почему на передний план выходят фигуры, чьи выступления вызывают лишь раздражение, и почему всё вязнет в согласованиях, а не превращается в быстрые результаты.

Без гибкости не будет инициативы, а без инициативы — и результата. И никакие разговоры о мобилизации после сентябрьских выборов этой логики не отменяют.