Война без последней страницы

Мир научился начинать войны быстрее, чем находить способ их завершать.

Есть привычный вопрос, который задают всякий раз, когда очередной конфликт затягивается: кто мешает его закончить. За вопросом стоит удобное допущение — что закончить войну в принципе возможно, нужна лишь воля, и остаётся найти того, у кого этой воли не хватает. Допущение приятное, потому что переводит проблему в плоскость личной ответственности: назови виновного, смени его, и точка будет поставлена.

Между тем происходящее последних лет наводит на мысль менее утешительную. Дело не в чьём-то нежелании мира. Разладился сам механизм, которым войны прежде завершались, и разладился он для всех участников сразу. Войну сегодня можно приглушить, заморозить, перевести из горячей фазы в санкционную и обратно. Довести до конца — почти нельзя.

Оговорюсь сразу о двух вещах. Дальше речь пойдёт о событиях по состоянию на середину июля 2026 года. Я опираюсь на сходящиеся сообщения, а не на юридически закрытые факты: часть сюжетов ещё длится и может повернуть иначе. И ещё: взгляд здесь намеренно структурный. Вопрос о том, кто начал и кто прав, я выношу за скобки — не потому, что он неважен, а потому, что сами воюющие давно вынесли за скобки чужую правоту, и понять их логику можно, лишь встав на ту же холодную позицию.

Меморандум, который подписали и сразу нарушили

Июнь 2026 года дал почти хрестоматийную иллюстрацию. США и Иран подписали меморандум о взаимопонимании: шестидесятидневное прекращение огня на всех фронтах, включая Ливан, обязательство Тегерана не создавать ядерного оружия, план снижения обогащения имеющегося урана (его «разбавления») под контролем МАГАТЭ, гарантии безопасного судоходства в Ормузском проливе, обещание Вашингтона снять санкции. Документ охватывал сразу пять измерений конфликта — военное, ядерное, санкционное, морское, ливанское. По форме это была образцовая рамка урегулирования.

К началу июля она уже трещала. В Дохе и Швейцарии шли технические переговоры, где самые трудные вопросы — уровни обогащения, судьба высокообогащённого урана — аккуратно откладывались на потом. Параллельно возобновился обмен ударами: атаки на суда в районе Ормузского пролива, ответные удары США. К 8–10 июля разворачивался уже третий раунд ударов по Ирану при формально действующем меморандуме. Вашингтон декларировал приверженность договорённостям и продолжал бить; Тегеран обсуждал, стоит ли вообще ехать на следующий раунд.

Соблазнительно объяснить это лицемерием одной из сторон. Но объяснение слишком лёгкое. Меморандум подписывали всерьёз и всерьёз же нарушали, потому что у каждой стороны он означал своё. Для одной стороны это была пауза перед фиксацией достигнутого результата, для другой — способ выиграть время. Общего понимания, что именно скреплено подписью, так и не возникло. Подпись стоит под текстом, который каждый прочёл на свой лад, — а значит, договорённости, по сути, и не сложилось.

Клаузевиц без общей меры

Классическая мысль о войне держалась на простой опоре. Государство — рациональный игрок, оно считает издержки и выгоды, и когда цена продолжения превышает возможный выигрыш, оно останавливается. Война, по формуле Клаузевица, есть продолжение политики иными средствами, а цель её — мир лучше довоенного. Пока стороны говорят на общем языке расчёта, они могут оценить взаимные потери, договориться о сносном исходе и поверить, что договор будет хотя бы отчасти соблюдён.

Эта конструкция держится на условии, которое кажется само собой разумеющимся, пока оно есть. У сторон должна быть общая единица измерения. «Слишком дорого» должно значить для них примерно одно и то же.

Сегодня общей единицы нет. Для Украины непереносимая цена — исчезновение страны, превращение её в тень государства. Для России такой ценой стало бы признание поражения после понесённых жертв, чреватое внутренней дестабилизацией. Европейским элитам невыносимо согласиться, что годы санкций и поддержки не дали перелома. Вашингтону невыносимо предстать слабым на глазах союзников и соперников. Каждый считает в своей валюте, и курсы не сходятся. Порог непереносимого у всех свой, и война остаётся выгодной ровно до этого порога — а он у каждого сдвинут.

Здесь обычно вступают те, кто напоминает: рано или поздно материальное истощение возьмёт своё, экономика продиктует мир. Возможно. Но истощение диктует капитуляцию, а не соглашение. К тому же наступает оно нескоро — на горизонте, за которым успевает смениться слишком многое. Расчёт, растянутый на годы, превращается в инерцию, а инерция выхода не ищет.

Договор держится на том, что выше договора

У завершения войны есть и второе основание, о котором вспоминают реже. Договор возможен лишь тогда, когда обе стороны верят: противник в принципе способен быть связанным словом. А эта вера требует чего-то поверх сиюминутной выгоды — репутации, страха перед судом истории, институтов, которые переживут нынешних правителей.

В двадцатом веке даже смертельные враги нередко разделяли хотя бы один общий фундамент: понятие суверенитета, силу договора, ценность репутации. Это была не общая мораль, а общий свод, к которому можно апеллировать. Вестфальский мир 1648 года, завершивший Тридцатилетнюю войну, велик не текстом статей, а тем, что задал систему координат, признаваемую и победителями, и побеждёнными. Тридцать лет Европа резала себя за то, чья вера истинна, и остановилась, лишь научившись выносить веру за скобки политики. Стороны согласились, что суверенитет важнее правоты.

Нынешний мир такого свода лишён. Нет универсального порядка, нет международного права, обязательного для всех, нет моральной инстанции над схваткой. Каждый блок держит свои ценности за единственно верные, а чужие числит лицемерным прикрытием интересов. И когда общей системы координат нет, любой договор читается как манёвр: передышка, уловка, приготовление к следующему ходу. Лидер, поверивший в искренность противника, рискует не только проиграть — его свои же и уничтожат как наивного простака или изменника. Доверие стало политически смертельным.

Кому невыгоден мир

Чем дольше идёт война, тем прочнее она врастает в устройство самих государств. Вокруг неё складываются бюджеты, производства, карьеры, привычные способы объяснять обществу, почему всё именно так. Появляются те, для кого мир означает не облегчение, а неудобный вопрос: чем теперь заниматься, как отвечать за просчёты, чем оправдать принесённые жертвы. Война перестаёт быть чрезвычайным положением. Она обживается, обрастает бытом — и однажды выясняется, что это уже не исключение, а просто фон, на котором идёт жизнь.

Тут, впрочем, легко скатиться в конспирологию про «поджигателей, наживающихся на крови», — и я от неё воздержусь. Дело не в чьём-то злом умысле, а в накопленной инерции: интересы складываются сами, без дирижёра. Отсюда парадокс, переворачивающий привычную логику: чем больше страна вложила в войну, тем труднее ей выйти без внутреннего потрясения. Большие жертвы требуют соразмерного результата — иначе их нечем оправдать. Мир на условиях, достижимых в начале, задним числом обесценивает всё, что случилось между началом и концом. Признать это публично не готова ни одна элита.

Линия Россия — Украина к лету 2026 года показывает ту же механику без всякого меморандума. Здесь нет сорванного раунда с точной датой; есть устойчивая оценка аналитиков, что территориальные требования сторон попросту несовместимы. Москва не отказывается от контроля над Донбассом как минимума приемлемого результата; Киев не может легитимировать утрату территорий, не превратив их потерю в приговор себе. Даже заморозка по линии фронта не складывается: Москве нужна юридическая фиксация приобретений, которую Киев дать не в силах, потому что такое признание уничтожит его изнутри. Мирные планы третьих стран остаются словами для внешней аудитории. Мира хотят все — и всё равно его не будет: каждому он обошёлся бы дороже войны.

Балканы как исключение и как урок

Возразят справедливо: войны всё же заканчивались, и недавно. Боснийская бойня закрылась в 1995 году Дейтоном; колумбийский конфликт в 2016-м — соглашением правительства с повстанцами FARC (Революционными вооружёнными силами Колумбии). Значит, процедура жива.

Присмотримся, почему сработало — и окажется, что эти два случая говорят о разном. За Дейтоном стоял внешний гегемон, у которого хватило веса собрать враждующих на базе в Огайо и не выпускать, пока не подпишут. Мир на Балканах случился потому, что нашёлся арбитр, чья рамка оказалась сильнее правоты каждого из участников: он их не убедил, а принудил. И держится этот мир до сих пор на внешнем присутствии — внутреннего примирения там как не было, так и нет.

Колумбия закончилась иначе — без внешнего диктата, за столом переговоров, к которому обе стороны привело полувековое взаимное истощение. Это и есть та самая узкая протока, о которой речь пойдёт дальше: выход, найденный не принуждением, а исчерпанием. Но обратим внимание на масштаб. Колумбийский конфликт — это правительство против повстанческого движения внутри одной страны, без ядерного оружия за спиной, без блоков, готовых вписаться. Чем крупнее игроки и чем несовместимее их валюты, тем меньше шансов, что истощение доведёт до стола, а не до обвала. Протока существует — но она узка ровно настолько, насколько велика война.

Присмотримся, почему там сработало. За Дейтоном стояла не встречная добрая воля сторон, а внешний гегемон, у которого хватило веса и желания собрать враждующих на одной базе в Огайо и не выпускать, пока не подпишут. Мир на Балканах случился потому, что нашёлся арбитр, чья рамка оказалась сильнее правоты каждого из участников. Он их не убедил, а принудил. И держится этот мир до сих пор на внешнем присутствии; внутреннего примирения там как не было, так и нет. Строго говоря, Дейтон не столько завершил войну, сколько заморозил её удачнее обычного: насилие прекратилось, но конфликт не разрешён, он лишь придавлен чужой силой. Это подтверждает исходное различение — приглушить и заморозить сегодня можно, а вот довести до конца, до устойчивого мира без надзирателя, почти нет.

Вот чего сегодня нет. Арбитра, чья система координат стояла бы над схваткой, не осталось: сам предполагаемый гегемон стал стороной. Некому запереть участников на базе и продиктовать свод правил, ведь тот, кто прежде диктовал, теперь считает в собственной валюте наравне со всеми. Так что контрпример диагноз не отменяет. Он его сужает: исчезла не всякая процедура завершения, а именно та, что держалась на внешнем принуждении.

Два русла и узкая протока

Если ничего не менять, течение сносит к двум руслам. Первое — истощение: одну из сторон додавливают до внутреннего надлома. Это долгий путь, растянутый на годы, и устойчивого мира на выходе он не сулит, скорее новую волну конфликтов на руинах проигравшего. Второе русло — эскалация: наращивание ставок доводит до прямого столкновения крупных держав, и тогда в разговор возвращается ядерный довод, ещё недавно немыслимый, а теперь всё чаще проговариваемый как последний аргумент.

Есть между ними узкая протока. Она потребовала бы новой общей рамки — не единой веры, а хотя бы свода правил, признаваемого ключевыми игроками. Потребовала бы перевести войну из военной логики в долгое, унизительное, но последовательное урегулирование. И потребовала бы политиков, готовых сознательно проиграть лично — рейтинг, карьеру, власть, — чтобы выиграли их общества. Такие люди в истории встречались, но никогда в изобилии, и появлялись обычно тогда, когда первые два русла оказывались исчерпаны.

Стоит помнить и о том, как наступил сам Вестфаль. Он пришёл, когда воевать стало нечем и незачем, когда истощение сделало правоту непозволительной роскошью, — прозрение тут ни при чём. Урок двусмысленный: выход есть, но нашли его лишь на самом дне. Хотелось бы верить, что нынешнему миру достанет ума добраться до общего свода, не проходя всю Тридцатилетнюю войну до конца. Исторический опыт, впрочем, велит держать эту надежду при себе.

Мы вошли в эпоху, где средства разрушения растут, а умение останавливать разрушение убывает. Вопрос «кто мешает закончить войну» стоит заменить менее удобным: способна ли система, потерявшая общую меру и общий язык, вообще довести хоть один конфликт до завершения — или ей осталось лишь чередовать паузы с новыми обострениями. Ответа пока нет. И, похоже, вопрос этот останется открытым дольше, чем хотелось бы всем, кто его задаёт.