Тактика каменного века: рейды, засады и легенда о мирном дикаре

В раскопанном рве раннего неолита под Франкфуртом лежат десятки скелетов. Черепа проломлены. Тела свалены как попало, без обряда, без порядка. Среди убитых — мужчины, женщины, дети, старики. Это не кладбище. Это следствие одного утра, когда чужой отряд вошёл в деревню. Такая находка разом разбивает картину первобытной гармонии.

В предыдущих материалах мы говорили о неолитических укреплениях и о Homo bellicosus — так я условно называю первого профессионала войны; термин авторский, не музейный, и об этом стоит помнить. Но стены и воинский слой обретают смысл только вместе с конкретными приёмами: как нападали, как оборонялись, чего добивались. Об этом и пойдёт речь.

Есть устойчивое представление, будто война, организованное насилие и хитрая тактика — плоды цивилизации, государства, городов. А до них человек якобы жил в согласии с природой и соседями. Археология позднего каменного века говорит обратное — и, надо сказать, довольно громко.

Что показывают раскопки

Лоуренс Кили показывает, что доисторическая война почти никогда не выглядела как встреча двух стройных армий на поле. Доминировали рейды, засады, ночные нападения и поджоги, часто с последующим избиением населения. Л. Б. Вишняцкий добавляет: судя по материалам европейского неолита и следующей за ним эпохи меди (энеолита — времени, когда появляются первые металлические изделия), насилие носило регулярный характер, а не сводилось к редким вспышкам.

Реконструкция тактики опирается на три типа данных. Первый — массовые захоронения с признаками насильственной смерти. Второй — разрушенные и сожжённые поселения, иногда без следов последующего восстановления. Третий — отдельные скелеты с боевыми травмами: застрявшие в костях наконечники стрел, следы ударов по голове, рубящие раны.

Для раннего неолита Центральной Европы всё это складывается в узнаваемую картину. Десятки убитых в одной яме. Преобладание травм от ударов по голове — то есть добивание. Ранения от стрел. И среди жертв не одни бойцы: женщины, дети, старики. Значит, речь шла не о поединке дружин, а об истреблении общины целиком — как хозяйственной и человеческой единицы.

Почему резни редки, но видны лучше всего

Здесь легко запутаться. Кили пишет, что резни — самая редкая форма боя. А мы только что говорили о ямах с десятками тел. Противоречия нет. Ежедневной войной были мелкие вылазки: угнали скот, подстрелили пастуха, увели пленника. Такие стычки почти не оставляют следа — кости растащены, деревня отстроена, слой не оборвался. Резня же случалась куда реже, зато оставляла отпечаток неизгладимый: общая могила, сгоревшие дома, пустое место, куда никто больше не вернулся.

Именно этот обрыв культурного слоя археологи и читают как приговор. Слой обрывается — значит, община перестала существовать. Она не переселилась и не выродилась постепенно. Её просто не стало. Отсюда и перекос в нашей картине прошлого: частое почти не заметно, редкое сохранилось лучше всего.

Тактический набор: четыре приёма

Кили предлагает удобную рамку: у обществ без государства основными формами боя были малые рейды с засадами, крупные рейды с массовой расправой и, реже, формальные битвы. Открытые битвы для неолита почти не документированы. А вот рейдовая логика — и малая, и крупная — на практике распадается на четыре узнаваемых тактических приёма. Разберём их по очереди.

С чего обычно начинали? С ночного удара или удара на рассвете. Представьте деревню перед восходом: часовой клюёт носом, ворота приоткрыты, все спят. Кили отмечает, что именно на это время рейды нередко и назначали. Логика простая — ворваться внутрь прежде, чем защитники займут вал, и не дать общине собраться для отпора. Отсюда требования к отряду: небольшой, мобильный, знающий местность, с элементарной разведкой троп и входов.

Второй приём — засады на рабочие группы и на тропы. Земледельцы в поле, пастухи со стадом, женщины у воды, путники между деревнями — все они уязвимы вне защиты стен. Отряд скрытно располагался у тропы, наносил короткий удар, убивал или уводил нескольких человек и быстро отходил. Это школа малой войны: не ввязываться в большое столкновение, бить по слабому месту, держать соседей в постоянном страхе.

Третий приём — обстрел с дистанции. Стрелять можно и не приближаясь вплотную. Лук и праща поражали цель на расстоянии от нескольких десятков до примерно ста метров, в зависимости от оружия и снаряда (навесом стрела летит и дальше, но прицельно бьёт куда ближе). Подойти к краю поселения, дать залп по людям на открытом месте, уйти до преследования — прообраз огневого налёта.

И, наконец, поджог — самый разрушительный из приёмов. Небольшая группа выдвигается к деревне, поджигает кровли, частокол, хозяйственные постройки, а затем расстреливает тех, кто выбегает из пламени. Оговорюсь: сам факт пожара и раны на костях — это прямое чтение находок. А вот последовательность «подожгли — расстреляли выбегающих» — уже реконструкция по расположению тел и ран. Но следы массовых пожаров, разрушенные укрепления и отсутствие восстановительных слоёв говорят сами за себя. Огонь лишал общину домов и запасов, сеял панику и облегчал добивание бегущих.

Два рейда через семь тысяч лет

Дальше я ступаю на тонкий лёд — но, кажется, именно здесь и кроется главное. Положим рядом рейд каменного века и типовой рейд партизанского отряда XX века. Здесь важны две оговорки. Во-первых, мы не равняем эпохи и культуры: между ними тысячелетия, иной мир, иное оружие. Во-вторых, сходство «разведка — подход — удар — отход» само по себе почти ничего не доказывает: под него подходит едва ли не любое нападение малого отряда за всю историю. Ценно другое — не факт совпадения, а его причина. И причина эта не в «дикости» и не в «прогрессе».

Начинается всё с разведки. В неолите отряд присматривается к соседней деревне: когда открывают ворота, когда люди уходят в поле, сколько там мужчин. Партизаны изучают гарнизон, склад или мост: режим охраны, маршруты, силы. Дальше — подход, и там, и там ночью или в сумерках, когда бдительность на дне. Ставка на внезапность, а не на численность. Сам удар короткий: неолитический отряд врывается в поселение, обстреливает людей, поджигает частокол; партизаны бьют огневым налётом, подрывают мост или склад. И те и другие уклоняются от затяжного фронтального боя.

Ближе всего смыслы сходятся на последней стадии. Поджог частокола и угон скота — по функции то же, что подрыв моста и уничтожение складов: лишить противника ресурсов и опоры, а затем уйти, пока он не подтянул силы. Разница — в масштабе объектов и уровне технологий.

• Цель. Каменный век: поселение, поля, скот, население. XX век: тыловой объект, склад, гарнизон, коммуникации.
  
• Разведка. Каменный век: ворота, тропы, поля. XX век: охрана, маршруты, режим работы.
  
• Силы. Каменный век: небольшая группа воинов. XX век: небольшой партизанский отряд.
  
• Время удара. И там, и там: ночь и рассвет, момент наименьшей готовности.
  
• Тактика. Каменный век: засада, ночной удар, обстрел, поджог. XX век: засада, огневой налёт, подрыв.
  
• Эффект. Каменный век: уничтожение общины и её ресурсов. XX век: вывод инфраструктуры из строя, деморализация.
  
• Стратегический смысл. И там, и там: разбалансировать противника, лишить его ресурсов и устойчивости.
  

Почему же схожесть так велика? Малые силы всегда бьют по слабым местам и уклоняются от прямого столкновения. Приоритет — рейды и засады, а не битвы на поле. Способ у слабого, по сути, один: не лезть в лоб, а бить исподтишка, туда, где больно. За семь тысяч лет тут, похоже, не придумали ничего нового — меняются оружие и цели, а правила по-прежнему диктует нехватка сил.

Homo bellicosus как командир малой войны

Кили делает вывод, который многих задевает: тактика обществ без государства нередко эффективнее линейной тактики регулярных армий. Не раз регулярным войскам приходилось перенимать рейдовые и партизанские приёмы, чтобы одолеть противника, который их применял. Так называемый дикарь оказывался опасным и умелым бойцом.

Вишняцкий показывает, откуда это умение. В позднем неолите и в эпоху меди складывается слой людей, для которых война и рейд — занятие профессиональное. Укрепления, оружие и массовые захоронения — части единой системы. В центре её — тот, кого я и называю Homo bellicosus: не рядовой боец, а организатор и вожак рейда. Он планирует нападение, ведёт засады, принимает решение о разрушении и о судьбе населения. Напомню: это рабочий образ, а не научная классификация.

Полководцем с армией и обозами его не назовёшь. Но он уже умеет выбирать цель, взвешивать риск, оборачивать против врага время и пространство. Первый командир малой войны. И за проломленными черепами из немецкого рва стоит именно такой расчёт, а не безликая «природная агрессия».

Вместо вывода

Безоружного и безмятежного прошлого у человечества не было. Раскопки показывают рейды, засады, поджоги и общие могилы задолго до первых государств. Малая война — не порок цивилизации и не её изобретение. Это давняя спутница человека, которая включается всюду, где малый отряд решает ударить по тому, кто сильнее или защищённее. Оружие с тех пор ушло далеко вперёд — а вот расчёт остался тем же.