Великое переименование, или Как цены научились «меняться»

Фельетон о новом наречии, на котором подорожание звучит как выздоровление

Пациент скорее жив, чем наоборот

В одном учреждении с длинным именем и коротким смыслом собрался консилиум. Пациент — экономика — лежал на кушетке и тяжело дышал, а вокруг стояли люди в белых халатах (правда, из-под халатов упрямо выглядывали чиновные воротнички) и совещались, как бы половчее назвать то, что с ним происходит.

— Он падает, — робко сказал молодой статистик, тыча пальцем в кардиограмму, где линия уверенно уползала под пол.

— Он не падает, — строго поправил старший терапевт по имени Максим Отраслевич. — Он остывает. После перегрева. Это, коллега, нормальный циклический процесс, вроде того как остывает чай, если его вовремя не выпить.

— Но чай хотя бы был, — заметил статистик.

Тут ему объяснили, что он не так анализировал цифру, и попросили «дополнительно проанализировать» её ещё раз — до тех пор, пока она не начнёт нравиться.

Словарь оптимиста

Надо сказать, что в этом почтенном ведомстве уже давно завёлся особый диалект — язык, на котором дурные вести переодеваются в хорошие, как разбойник в рясу. Работал он по нехитрому, но безотказному принципу: у неприятности отбирают фамилию и выдают новую, поприличнее.

Устроено это наречие так:

• Когда товары дешевеют — они честно «дешевеют», гордо и с указанием направления.
  
• Когда товары дорожают — они, деликатно потупившись, «изменяются». Изменяются на 0,9%, на 1,3%, изменяются во все стороны, кроме той единственной — вверх, — которой в природе больше не существует.
  
• Когда экономика стоит на месте — она не стоит, а «структурно донастраивается»: делает вид, будто занята чем-то сложным и полезным, как человек, глубокомысленно изучающий потолок.
  
• Когда инвестиции провалились — это не провал, а «инвестиционная сдержанность»: не с нами беда приключилась, а мы сами, по доброй воле, из скромности сдержались, как гость, отказавшийся от третьей котлеты.
  

Особенно хороша была «сдержанность». В ней, как в хорошем костюме, прятался характер. «Пауза» — это когда процесс сломался и заглох. А «сдержанность» — это когда у процесса появляется хозяин положения, волевой господин, который по-военному сложил руки на груди и сознательно постановил ничего не вкладывать. Разорение по стойке смирно. Обнищание по собственному желанию.

Отец жанра

Тот же Максим Отраслевич, надо отдать ему должное, был не столько врачом, сколько поэтом. Слова он перебирал вслух, как перебирают чётки. «Пауза — нехорошо, — рассуждал он, глядя в окно. — Пауза пахнет остановкой. А сдержанность — это уже поступок». Найдя удачное слово, он не радовался, а хмурился, будто отыскал недостающую деталь к сложному, но бесполезному прибору.

И слово, едва родившись, тут же скатывалось вниз по всем этажам и размножалось в тысяче копий, и назавтра из каждого утюга звучало ровно одинаково. Так рождалась новая грамматика, в которой:

Мораль, изменившаяся в цене

Беда, однако, вышла с покупателем. Пока в высоких кабинетах спорили, каким ярлыком украсить больного — «охлаждение», «переохлаждение» или, для учебников, «ловушка имени кого-нибудь заслуженного» (эти неприятности всегда норовят назвать чьей-нибудь фамилией), — гражданин стоял у кассы и платил ровно ту сумму, что значилась на ценнике. А ценник, невежда, новояза не читал и упрямо «изменялся» вверх.

Ибо у слова есть один досадный изъян: как его ни грей, кредит от этого дешевле не делается, и котлета в столовой не заводится сама собой от того, что её назвали «структурно донастроенным белковым продуктом».

И осталась у стороннего наблюдателя единственная надёжная примета. Чем нежнее слово — тем крупнее прячущаяся за ним неприятность. Как только вам вместо «подорожало» говорят «слегка скорректировалось в рамках плановой стабилизации» — крепче держитесь за кошелёк: это он остывает после перегрева.