Кто забрал войну у общины

Принято думать, что настоящая война началась с цивилизации, а до неё были лишь дикие стычки полуголодных дикарей. С этим стоит поспорить. Война намного старше государства: люди рубились задолго до того, как появился первый царь, первый налог и первый писец. И если государство что-то и сделало с войной, то вовсе не выдумало её. Оно забрало войну у общины и приспособило под себя.

Чья это была война

В каменном веке война была делом всех. Рейды, засады, вырезанные подчистую посёлки — археология неолита показывает это без всякой романтики. Лев Вишняцкий подводит итог десятилетий раскопок.


Тут, правда, надо оговориться: это позиция в остром научном споре. Ей возражают: например, антрополог Брайан Фергюсон полагает, что война резко усилилась довольно поздно, вместе с оседлостью и первыми вождествами, а не сопровождала человечество всегда. Спор далёк от завершения, и осторожный читатель держит в уме обе версии. Но в одном стороны сходятся: к моменту первых государств война была делом давним и привычным.

Был у неё и свой особый облик. Воевала сама община. В строю стоял воин-родич, взрослый мужчина, связанный с соседями кровью или браком. Утром он мог идти за скотом или на поле, а к вечеру браться за оружие. Отдельного «войска» не существовало: вооружённые люди и община в значительной мере совпадали.

Решение о нападении или обороне не спускалось из единого центра. Его вырабатывали сообща — собрание взрослых мужчин, совет старейшин, порой авторитетный вождь. Но и вождь тогда не имел аппарата, способного приказать: он убеждал, вёл за собой, опирался на репутацию. Иногда такого человека обозначают латинской формулой Homo bellicosus, «человек воюющий»: война стала для него из случайной обязанности постоянным занятием. Термин это не общепринятый, скорее удобный ярлык. И всё же обозначенный им воин по-прежнему свой, родич, один из общины.

Именно здесь проходит главный водораздел. Первые государства принесли перемену вовсе не в том, что люди стали воевать, ведь воевали и раньше. Изменилось другое: кто теперь решает, когда воевать. В этом смысле у войны и сменился хозяин.

Как правитель забирает войну себе

Раннему государству, чтобы уцелеть, приходится решать две задачи разом. Внутри своих границ оно гасит распри — межродовые счёты, самовольные набеги соседа на соседа. Вовне оно само организует насилие: походы за землёй, скотом, пленниками, за престижем и контролем над путями. Социолог Макс Вебер назвал это монополией на легитимное насилие. Право официально применять силу постепенно стягивается к одной точке, к правителю и его людям.

Раньше каждая община сама решала, когда поднять оружие на соседа. Теперь это прерогатива власти. Самовольный набег внутри государства из доблести превращается в нарушение порядка, за которое карают. А война, санкционированная правителем, — поход за землёй, скотом, пленниками — объявляется законной, даже если это тот же набег, что вчера был самоуправством. Насилие делится на дозволенное и наказуемое, и границу между ними проводит трон.

Экономика закрепляет этот сдвиг. В общинной войне добыча была общим пиром: скот, зерно, пленников делили между участниками почти сразу. В раннем государстве трофеи (земля, скот, пленники, металл) проходят через руки правителя и его окружения. Появляются налоги и дань. На эти средства снаряжают походы, содержат постоянных бойцов, награждают военных вождей. Добыча перестаёт быть общим котлом. Кому принадлежит делёж добычи, тому и верны бойцы, вот и вся механика.

От воина-родича к служилому человеку

Решать теперь стал не сход родичей, а правитель, и оружие, если приглядеться, тоже в других руках.

Первый шаг заметен ещё в позднем неолите и энеолите. Из массы общинников выделяются те, кто чаще ходит в рейды. За ними остаются воинские погребения с оружием и знаками статуса. Складывается слой людей, для которых война уже не эпизод, а занятие. Но настоящий разрыв наступает с постоянным отрядом при вожде.

Такой отряд историки нередко называют дружиной, по аналогии со средневековой Русью и Европой. Строго говоря, это анахронизм: в Шумере или в неолите его называли иначе, а где-то, возможно, никак. Слово здесь работает как метка для явления, а не как точный термин. Суть же одна: эти люди живут при вожде, кормятся с его стола, получают от него оружие и статус. И верны они прежде всего ему, а не своему роду. Общинный воин защищал своих, тогда как человек из свиты вождя служит правителю. Он ходит во все крупные походы, становится ядром войска и командной прослойкой, вокруг которой собираются временно призванные люди. Со временем такой отряд перерастает в гвардию, в элитные части, в командный костяк ранней армии.

Рядом складывается городское войско. В ранних государствах Месопотамии и Египта правитель по приказу собирает контингент граждан, возникает элементарная командная структура, первые построения. И выстраивается иерархия: правитель, военные руководители, рядовые воины. Воин отныне подчиняется командиру, а не только старейшинам родной общины.

Как это выглядело, отчасти можно увидеть на памятниках, с поправкой на то, что художник ту эпоху не документировал, а славил. На так называемом Штандарте из Ура шумерские бойцы показаны идущими друг за другом, за ними катятся боевые повозки. На Стеле коршунов правитель Лагаша Эаннатум ведёт плотный отряд воинов со щитами и копьями. Приписывать этим изображениям строевую выучку позднейших армий не стоит, но одно они передают ясно: перед нами уже не толпа родичей, а упорядоченный строй, и человек во главе, которому этот строй подчинён.

Наконец, начинается профессионализация. Часть людей освобождают от хозяйства ради службы. Взамен они получают пайки, земельные наделы, жалованье и, что важно, время оттачивать ремесло боя. Так рождается служилый человек, тот, для кого война стала основой положения в обществе.

Военный вождь как предшественник генерала

В фигуре военного вождя позднего неолита и бронзового века уже угадываются черты будущего полководца. Он планирует рейд и оборону: выбирает цель, прокладывает маршрут, распределяет роли. Он собирает вооружённых людей авторитетом, убеждением, принуждением. Он делит добычу, а вместе с ней держит и верность бойцов. За ним стоят знание местности и противника, личная боевая слава, которая ведёт людей в бой.

От этой фигуры тянется прямая линия: военный вождь родовой общины, затем предводитель постоянного отряда и приближённый военачальник при правителе, а в итоге полководец раннего государства, командующий армией по царскому слову.

Военные элиты и первая армейская структура

Где есть постоянные бойцы и распределяемая добыча, там складывается военная элита. В ранних государствах вокруг правителя собирается слой людей, чьё высокое положение держится на войне: на командовании, на владении оружием, на воинском статусе. Это военная аристократия — вожди отрядов и воины-вельможи. Они получают земельные наделы и часть налогов в обмен на обязательство выставлять бойцов, служат опорой трона и командным составом войска.

О том, что война стала престижным элементом порядка, говорит символика. Оружие превращается в знак статуса, а не только в орудие боя. Возникают особые типы оружия и доспеха для вождей, ритуалы награждения, парады, рельефы и стелы. По сути, рельеф с изображением победоносного правителя — это наградной лист эпохи, высеченный в камне.

Складываются и первые контуры армейской системы: ядро из постоянных частей, призываемые в поход подданные, иерархия командования сверху донизу, обеспечение бойцов пайками, землёй, трофеями. До стандартизированных армий Нового времени ещё далеко, но три главных элемента уже на месте: централизованное командование, организованные формирования, особый воинский слой. Историографическое направление, которое так и называют — «новая военная история» — и которое изучает войну как часть общественного устройства, а не только как хронику битв, именно этот сдвиг ставит в центр: война перестаёт быть делом всего мужского населения и становится делом структуры, встроенной в государство.

Первые гарнизоны

Если постоянный отряд при вожде — это про новый социальный слой, то гарнизон — про географию власти. Группа воинов постоянно стоит в укреплённом пункте: в городе, крепости, цитадели. И привязана она не к местной общине, а к точке на карте, которую велено удерживать. Отсюда двойная задача: охранять границы и ключевые объекты и держать в узде подчинённое население, быстро отвечая на угрозу. Гарнизон делает силу правителя оседлой, привязанной к местности: теперь можно начать войну или подавить бунт, не поднимая всю округу.

Египет: войско на службе трона

Ранний Египет — удобный, хотя и осторожный пример. Полноценную постоянную профессиональную армию историки связывают уже с Новым царством; до того войско чаще набиралось как ополчение по номам, областям страны. Так что говорить о «регулярной армии» Древнего царства не приходится. Но сам принцип виден рано: военная сила замкнута на царя, а не на автономную общину. Задачи войска — оборона рубежей, небольшие походы и, не в последнюю очередь, контроль над подданными. Гарнизоны, в том числе крепости у нильских порогов на южных границах, служат не только обороне, но и управлению территорией.

И даже в этой ранней, ещё «ополченческой» форме проступает та же логика: есть центр, который решает, когда выступать; есть войско, которое кормится от казны и подчинено только царю; есть насилие, за которое отвечает трон.

Что унаследовано и что перевёрнуто

Ранние армии не сочиняли войну заново, слишком многое они взяли у каменного века. Рейд и набег остались рабочим приёмом, только теперь в масштабах государств. Захват ресурсов, порабощение и истребление населения так и остались главным мотивом. А городские стены выросли из той же простой мысли, что и укрепления неолитических посёлков: где ворота, там и слабое место. Кили напоминает, что рост государств не отменил рейды и засады, а вобрал их в свою военную практику.

Перевёрнутым оказалось другое, и это куда важнее числа бойцов. Решать, когда воевать, стал не сход родичей, а правитель. Появился особый военный слой — люди, живущие войной. Возникла структура: командование, формирования, снабжение. Насилие осталось таким же жестоким, каким было всегда, но сделалось организованным и подконтрольным.

Так что войне к приходу первого царя было уже много тысяч лет: это она застала государство, а не наоборот. Государство поступило с ней просто: назначило, кому дозволено воевать, и объявило вчерашнее дело всей общины своим.