Фридрих II: прусский ответ на уроки Полтавы

Летом 1709 года под Полтавой шведская пехота шла на русские редуты сквозь ружейный и пушечный огонь укреплённой линии, который бил с неподвижных позиций. Через полвека прусская линия наступала иначе: вместе с ней катились лёгкие орудия, и огонь шёл рядом с солдатом всю дорогу до противника. Между этими двумя картинами лежит работа целого поколения военной мысли. Полтава не закончила войну. Она наглядно показала вопрос, над которым Европа билась ещё полвека: чем заменить голый натиск, если он больше не работает.

Полтава как рубеж

Полтава закрыла эпоху, которую называют каролинской по имени шведского короля Карла XII. Её символ веры прост: исход решает натиск, штыковой удар любой ценой, воля, которая ломает строй противника прежде, чем он успеет выстрелить второй раз. Под Полтавой эта модель разбилась о подготовленную оборону, о систему редутов, артиллерию и дисциплинированный фронт. Атакующая отвага уткнулась в инженерию и огонь.

Важно оговориться: никакого мгновенного прозрения тут не было. Уроки такого масштаба усваиваются через поколение, через штабы, трактаты, память офицеров, которые сами стояли под ядрами. К середине XVIII века сдвиг стал заметен. Военные теоретики всё меньше рассуждали о героическом порыве и всё чаще считали, как соотнести артиллерию, укрепления, пехоту и кавалерию. Полтава оказалась чем-то вроде лаборатории новой войны, войны огня, порядка, инженерии и манёвра.

Суть перемены не в том, что храбрость обесценилась. Храбрость перестала быть достаточной. В бою против организованной обороны упорство мало что решает, решает организация войск. Обороняющийся встречает атаку организованным огнём и полевыми укреплениями, и вопрос, оставленный Полтавой, встаёт во весь рост: чем заменить натиск, потерявший силу.

Армия без почерка

Ответ искали по всей Европе, но нагляднее всего он оформился в Пруссии. К моменту, когда Фридрих II занял престол в 1740 году, он получил в наследство армию редкого качества. Его отец, Фридрих Вильгельм I, довёл строевую выучку до культа. «Длинные пруссаки», рослые гренадеры королевской гвардии, были у всех на слуху, а дисциплина прусской пехоты не имела равных. Солдат перезаряжал ружьё почти машинально, держал шаг и линию с точностью механизма.

Но это был инструмент без метода. Армия существовала, а системы её применения ещё не было; не хватало полководческого почерка, замысла, который превратил бы отлаженную машину в средство побеждать. Фридрих Вильгельм собрал и вымуштровал войско. Распорядиться им предстояло сыну.

Задача Фридриха II оказалась тоньше, чем у полководцев прежнего века. Ему предстояло научиться бить армии, которые сами уже умели обороняться артиллерией и строем. Напугать такого противника штыковым броском не выходило: он не рассыпался, а стоял и отвечал залпом. Оставалось переиграть его скоростью, расчётом, взаимодействием родов войск.

Огонь, который движется

Первое, что Фридрих переосмыслил, — роль артиллерии. Изобретал он, однако, не с чистого листа. Ещё Густав II Адольф в XVII веке начал ломать традицию неподвижной батареи. Он вводил лёгкие полковые пушки, способные двигаться вместе с пехотой, и распределял орудия по боевому порядку. Но за столетие тенденция пробивала себе дорогу медленно. Классические полевые батареи начала XVIII века всё ещё чаще занимали фиксированные позиции и играли роль тяжёлого, малоподвижного аргумента боя. Артиллерия оставалась прелюдией: гремела перед атакой, а дальше сражение уходило вперёд без неё.

Фридрих подхватил старую идею и довёл её до предела. Лёгкие батареи должны были двигаться вместе с боевым порядком и поддерживать атаку огнём на всём её пути, а не только перед началом. Дальше всего этот принцип зашёл в прусской конной артиллерии, появившейся в 1759 году. Её расчёты передвигались верхом и успевали к опасному участку так же быстро, как кавалерия. Это было не внезапное изобретение, а радикальное развитие давно вызревавшей мысли: теперь огонь мог галопировать вслед за ударом.

Здесь и проходит граница между двумя эпохами. Шведы под Полтавой прорывались через редуты под огнём, который стоял. Пруссаки подходили к бою под собственным подвижным огневым прикрытием, которое шло рядом с ними. Тот же принцип Фридрих применил и к пехоте. Прусский строй не просто стоял и стрелял, он двигался и стрелял, сохраняя порядок. Неподвижная линия превратилась в маневрирующую, и её устойчивость под огнём стала главным козырем.

Система вместо самодеятельности

Настоящий ответ Фридриха на вопрос Полтавы лежал глубже отдельных усовершенствований. В войнах предшествующего века войска нередко действовали как несколько параллельных сил: пехота сама по себе, кавалерия сама по себе, артиллерия фоном. Каждый род воевал свою войну. Фридрих связал их в один сценарий, где ни одной части не позволено действовать в одиночку.

Роли распределялись заранее:

• пехота создаёт фронт и фиксирует противника, не давая ему перестроиться;
  
• артиллерия обрушивает огонь на ключевые участки, расшатывая оборону и подрывая волю к сопротивлению;
  
• кавалерия наносит решающий удар по флангу или тылу, когда сопротивление уже надломлено.
  

Здесь важно не сбиться в удобное упрощение. У Фридриха не было единого рецепта на все случаи; он мыслил по родам войск раздельно, порой прямо противоположно. Пехота против кавалерии спасалась дисциплиной строя: держать плотную линию или каре и огонь по фронту, пока конница либо ломалась об этот «ёж», либо уходила ни с чем. Собственной кавалерии Фридрих предписывал совсем другое. Всадники Зейдлица строились на упреждающем ударе, на инициативе, на том, чтобы противник первым почувствовал натиск. Пехоте он велел стоять и стрелять, а от кавалерии требовал ровно обратного, бить первой.

Наивысшим выражением этого подхода стал косой боевой порядок. Вместо равномерной линии по всему фронту Фридрих сосредоточивал силы на одном крыле, выдвигая его вперёд уступом, отчего линия и получала косое, скошенное очертание; там создавался подавляющий перевес пехоты и артиллерии, и весь этот кулак обрушивался на выбранный участок, пока кавалерия завершала разгром. При Лейтене 5 декабря 1757 года этот приём принёс победу над численно превосходящим противником и стал визитной карточкой прусской школы.

За такой механикой стояла новая философия войны, война как расчёт. В «Общих принципах войны», составленных для генералов в 1748 году, Фридрих формулировал требование к командиру:


Из той же логики вырастала его вера в решающее генеральное сражение. Раз армия — это точный инструмент одного удара, растрачивать её на затяжное маневрирование расточительно, а её силу следует применить в главном:

Мориц Саксонский: поле боя как сцена

На похожий вызов существовал и другой ответ, хотя связывать его напрямую с Полтавой было бы слишком смело. Его дал Мориц Саксонский (1696–1750), маршал Франции, практик и теоретик, чьей вершиной стала победа при Фонтенуа в 1745 году. Он принадлежал к иной военной культуре, и мысль его двигалась в сторону, противоположную прусской. В его подходе можно увидеть отклик на ту же проблему, которую поставила Полтава, но осмысленную по-своему.

Мориц изложил свои идеи в трактате «Мои мечтания» (Mes Rêveries), написанном около 1732 года и изданном уже после его смерти. Во главу угла он ставил гибкость, использование местности и тщательную подготовку позиции. Смешанные боевые порядки, полевые укрепления, редуты, укреплённые лагеря — вот его инструментарий. Поле боя для Морица не было просто местом столкновения. Он конструировал его заранее: одни зоны делались убийственно опасными для атакующего, другие превращались в ловушки.

Родство с Фридрихом тут есть: оба понимали войну как систему, а не как набор разрозненных подвигов. Расходились они в главном. Фридрих ставил на агрессивный манёвр и удар косым строем. Мориц готовил местность и заставлял противника самого зайти туда, где ему хуже всего. О цене такой подготовки он говорил как о способе переспорить судьбу:


За этой фразой стоит та же перемена, что назревала после Полтавы. Удача в бою, стало быть, тоже поддавалась расчёту, и её больше не ждали как подарка.

Два полюса Европы

Так на близкий вызов Европа дала два разных ответа. Пруссаки строили армию под один сокрушительный удар, всё ради скорости и концентрации силы в нужной точке. Мориц во Франции работал иначе: он готовил не столько армию для удара, сколько пространство, гибкое и продуманное, где противник входит в невыгодное для себя положение сам.

Оба подхода выросли из общего отказа полагаться на голую отвагу, и оба дали долгое потомство. Идеи Фридриха легли в основу манёвренно-ударной традиции, через которую тактика XVIII века протянулась к военному искусству Наполеона, который так же искал разгрома противника в одном решающем сражении. Линия Морица питала другое: полевую фортификацию, смешанные порядки, «театральный» подход к кампании, где местность и подготовка значат не меньше, чем сила удара.

Спор тут не о правоте, а о темпе войны, и каждый распоряжался этим темпом по-своему. Фридрих сводил всё к одному решающему часу. Мориц с этим часом не спешил, он растягивал войну заранее и готовил местность задолго до того, как на неё ступит противник. Обе школы пережили своих создателей и разошлись далеко.

Полтава важна не только как русская победа. С неё пошёл долгий спор европейских теоретиков о том, как воевать в век артиллерии, дисциплины и науки. Этот спор вёлся в трактатах, наставлениях, штабных расчётах. Фридрих II высказался в нём громче многих. Мориц Саксонский — тише, но его линию так и не удалось вытеснить. И тот, и другой отталкивались от одной картины: шведы под Полтавой шли на редуты и не дошли. Дальше каждый по-своему искал, как не повторить их путь.