Дружина, которой ещё не было: как воевали славяне до Руси

Прокопий писал, что у каждого славянина — два дротика и щит. За этой картиной привыкли видеть беспорядочную лесную массу. А стоит за ней внятная военная система.

Прокопий Кесарийский, описывая войны Юстиниана на Дунае, оставил фразу, которая на полтора тысячелетия определила образ ранних славян: у каждого мужчины два небольших дротика, у некоторых щиты, «крепкие, но труднопереносимые», деревянные луки и короткие стрелы. Отсюда пошли два расхожих представления. Первое: славяне воевали толпой и брали числом. Второе: дружина сопровождала славянских князей испокон веков. Обе версии — крайности, и обе одинаково далеки от истины. Разберём, что было на самом деле.

Лёгкая пехота, а не толпа

Прокопий отмечает: славяне и анты «не управляются одним человеком, но издревле живут в народоправстве». Вот ключ к пониманию их военной организации. Она строится вокруг общины, а не вокруг княжеского двора, и участие в войне для свободного мужчины — норма. Оружие простое, ставка на дальний бой и метание.

Но простое вооружение ещё не значит беспорядок. Столетием позже полководец Маврикий в трактате «Стратегикон» разбирает славян как штатную задачу византийского планирования. Он описывает страну труднопроходимых рек, лесов и болот, где противнику приходится сочетать конницу и лёгкую пехоту и наводить наплавные (плавучие) мосты. Славяне у него опасны при внезапном нападении и уязвимы, если вынудить их к бою на открытом месте под стрелами и копьями.

Общими советами Маврикий не ограничивается. Он рекомендует делить войско на два отряда, чтобы окружить славянские посёлки и не дать врагу соединиться. Толпа так не воюет. Раз эту тактику в византийских штабах разбирали по пунктам и предусматривали контрмеры, значит, было что разбирать: лёгкие пешие отряды, знание местности, упор на скрытность и мобильность.

Реки как дороги войны

Лесная и лесостепная зона диктовала маршруты. Дорог в привычном смысле не было — были реки, и для славян они стали, пожалуй, главной коммуникацией войны. Основным средством служил моноксил, буквально «однодеревка»: лодка, выдолбленная из цельного ствола. На таких судах отряд спускался по реке, внезапно появлялся у прибрежного поселения и столь же быстро уходил с добычей. Так становились возможны глубокие рейды далеко за пределы родных земель.

Насколько серьёзным был речной фактор, видно по тому, как аккуратно его прописывает Маврикий. Он советует заранее заготавливать материалы для плавучих мостов и мешки из бычьих и козьих шкур, чтобы переправлять войска: одни части наводят мост, другие их прикрывают и сражаются. Река у него работает в обе стороны — и как путь нападения, и как рубеж обороны.

Конница в этой системе, судя по источникам, оставалась вспомогательной, хотя от региона к региону картина менялась. Дело не только в лесе, стеснявшем конный бой, но и в ресурсе: в лесной зоне не было условий для массового коневодства, и боевая лошадь оставалась дорогим, редким приобретением. Поэтому в VI–VII вв. войско держалось на пехоте. Всадник появится позже — и придёт как заимствование извне, от степных и других соседей.

Оружие и экономика набега

Археология трёх раннеславянских культур — пражской, пеньковской, ипотешти-кындештской — в целом подтверждает письменную картину. Самые многочисленные находки — наконечники копий и дротиков. Клинков мало. Исследователи разделяют тяжёлые копья для ближнего боя и лёгкие дротики. У части дротиков наконечник, по-видимому, крепился к древку слабо: для рукопашной это недостаток, для метания — расчёт. Наконечник застревал в щите, древко отламывалось, и метнуть копьё обратно враг уже не мог.

Напрашивается параллель с римским пилумом, тяжёлым метательным копьём, которое после попадания гнулось и делалось непригодным. Логика похожая: метательное оружие нередко устроено так, чтобы враг не пустил его в ход повторно. Разница в том, что дротик был дешевле, и его берегли: переиспользовали, передавали внутри общины, чинили. Разбрасываться железом в лесной зоне никто себе не мог позволить.

Причина — в экономике. Земледелие на подсечно-огневых участках давало лишь скудный излишек, да и тот нестабильно: многое зависело от почв и региона. В этих условиях война нередко превращалась в форму присваивающего хозяйства: не производить, а присваивать уже произведённое соседями. Набег тут не дикость, а расчёт: так выживали. Косвенно это признают и источники, называя славян «людьми простыми», которые прежде не знали оружия, «кроме двух или трёх дротиков», а затем обзавелись табунами и оружием, участвуя в чужих походах, на стороне лангобардов и других.

Металлургия оставалась местной и небогатой. Отложения шлака и железные предметы в поселениях говорят о локальных мастерских: чинить оружие и ковать наконечники, ножи, серпы они могли, а массово выпускать качественные клинки и сложные доспехи — нет. Хорошее оружие приходилось раздобывать войной, обменом, данью. Скудость снаряжения тут не признак отсталости — за ней стоит узкая ресурсная база.

Как война строила расслоение

Скудная металлургия и высокая цена войны, вероятно, подталкивали расслоение. Внутри общины расходилось качество вооружения, и по нему выстраивалась иерархия. Условно и лишь для наглядности можно выделить три ступени — это модель, а не готовая реконструкция по погребениям.

• Базовый набор свободного мужчины: лук, пара дротиков и простой щит.
  
• Ступенью выше — тяжёлое копьё или редкий, дорогой меч в придачу.
  
• На вершине — тот, кто обзавёлся защитой; пока не кольчугой, а плотным кожаным кафтаном.
  

Кто вооружён лучше, тот, как правило, чаще выживал и чаще преуспевал в набеге. Значит, он мог претендовать на большую долю добычи, на лучший надел, на более высокое положение. Так из общей массы выделялись «лучшие люди»: предводители родов, удачливые и опытные воины, которые не только сами воевали, но собирали отряды и делили трофеи. Схема, конечно, была пестрее этой прямой линии, но общее направление именно такое.

При этом жёсткой границы между воином и невоином не было. Один и тот же человек по сезону оставался земледельцем, охотником, ремесленником и воином. Походы собирались по инициативе отдельных предводителей и не обязательно санкционировались сверху. Военная удача работала социальным лифтом, но в отдельную касту воинов не превращала. И тут пора вернуться ко второму расхожему представлению — о дружине.

Дружина, которой ещё нет

Слово «дружина» происходит от «дружбы»: это круг «друзей» князя, его личные люди. В XI–XII вв. за этим словом стоит сложный организм: старшая и младшая дружина, бояре и гридни, детские и отроки, профессиональный военно-политический коллектив. Соблазн отодвинуть эту картину назад, к VI–VII вв., велик. Но источники его не поддерживают.

Как показывает А. С. Поляков, разбирая военное дело славян этого периода, ни письменные, ни археологические данные не позволяют уверенно говорить о сформированном институте дружины. Ту же осторожность разделяют и другие исследователи: они возражают против прямого переноса позднейшего понятия вглубь веков. Надёжные свидетельства о дружине как элементе раннегосударственной организации появляются лишь в источниках X–XI вв.

Здесь важно развести два смысла одного слова. Если под дружиной понимать любой круг военных спутников вождя, такие структуры существовали почти всегда и везде — тогда и спорить не о чем. Но если речь об институте (постоянная служба, особый правовой статус, доля дани и земли, аппарат при князе), то для VI–VII вв. говорить о нём преждевременно. Мы видим военную знать и отдельных предводителей, но не служилое сословие.

Движение в эту сторону, впрочем, заметно. В статье А. Хлапонина о пехоте VI–XI вв. отмечено, что в последней трети VI века источники начинают различать роды войск — конницу, стрелков, пехоту — и что у славян появляется тяжёлая пехота, специализированная на ближнем бою. Позднее источники-компиляции, поздние своды, собранные из более ранних текстов, описывают войско уже из двух частей: княжеских дружин и народного ополчения, разделённого на роды, сотни и полки. Правда, эта чёткая схема, скорее всего, отражает более позднее устройство и на ранние века переносится с осторожностью. Ополчение — основа, дружина — узкое, лучше вооружённое ядро. Но полноценным институтом дружина станет позже.

Между лесом и степью

То, чего лесная зона дать не могла, приходило извне. Каналов было три.

Степь. Анты выступали союзниками Византии против аваров, и, по данным М. М. Казанского, именно в таких контактах часть славян, судя по всему, освоила конный бой и стрельбу с седла. Отсюда конница со сложными луками и лёгкой защитой, а с ней — дальние походы и степная тактика ложных отступлений. Степь поставляла и снаряжение: ламеллярный доспех, набор небольших пластин, нашитых или связанных шнурами на мягкой основе, был обычен в кочевых армиях и постепенно, хотя и неравномерно, доходил до славянской знати вместе с восточными шлемами и композитными луками.

Византия. Она не только воевала со славянами, но и брала их на службу федератами — варварами, служившими империи по договору за землю и жалованье. Через эту службу, вероятно, шли ромейское оружие, приёмы обучения, образцы тактики, хотя объём такого влияния для VI–VII вв. восстанавливается лишь косвенно.

Германский мир. Влияние приходило через соседство в Центральной Европе и участие в войнах франков и лангобардов. Отсюда плотный пеший строй с большими щитами; ромейские авторы порой называют славянских пехотинцев «гоплитами», хотя это скорее описательная передача, чем устойчивый термин. Клинковое оружие в славянских комплексах редкое и часто германского происхождения, щиты и умбоны (металлические накладки в центре щита) перекликаются с германскими и скандинавскими формами.

Показателен рубеж по защитному снаряжению. По Прокопию, славяне VI века доспеха ещё не имели; письменные источники VI–VII вв. упоминают его лишь начиная со следующего столетия, а археологический массив по кольчугам становится заметнее с IX–X вв., и традиция продолжается вплоть до XIII в. Доспех приходит вместе с устойчивой военной силой, а не раньше неё.

Складывалось всё это неравномерно. В центрах на торговых путях — Ладога, Новгород, Смоленск — плотнее население и сильнее внешнее давление, и протогосударственные структуры возникают раньше. Археология Гнёздова, Сарского городища, ранней Ладоги дала богатые погребения с оружием и монетами — след военной элиты и её окружения. В глубине лесов, ближе к финно-угорской зоне, дольше держались более архаичные формы с ополчением и властью старейшин. Единого «славянского» типа войска для всей Восточной Европы не было.

Появление князя означало, что у власти возникает постоянная опора для принуждения: военный вождь, который заодно держал порядок внутри и собирал дань. Такому нужен уже не всеобщий сбор, а узкий круг служащих. Модель была перед глазами. В Хазарском каганате государственность строилась вокруг военной знати, а каган соединял в себе командующего войском, дипломата и распорядителя брачных союзов. Славянские союзы вроде условной «державы Кия» — полулегендарного раннего объединения полян в Среднем Поднепровье — соприкасались с этим миром и по-своему воспроизводили его логику.

От ополчения к дружине — и дальше

Исходной формой славянского войска было ополчение свободных мужчин — лёгкая пехота с дротиками, луками и щитами. Лесная среда, небогатая металлургия и экономика набега сформировали особую культуру войны: скрытность, знание местности, реки как дороги, минимум защитного снаряжения. Это не толпа. Эту тактику разбирали в византийских штабах — а разбирают лишь то, что представляет реальную угрозу.

Под давлением внешних контактов и внутреннего роста власти из этой массы выделялась военная знать: те, кто чаще и успешнее воевал, обзаводился конём и доспехом, вставал ближе к князю. Так складывался круг «друзей», прообраз будущей дружины. Но до X века это ещё преддружинная стадия: элита неотделима от ополчения, а институт с постоянной службой и особым статусом не оформлен. Ни толпы, ни вечной дружины тут не было — была долгая, неровная работа, из которой война постепенно обрастала институтом.

Чем этот процесс завершился, показывает уже другая история: о том, как скандинавский компонент и степные влияния оформили дружину в воинское ядро Руси X–XI вв. С неё и стоит продолжить: «Скандинавы, степь и формирование дружины как воинского ядра Руси», с опорой на археологию Гнёздова, Чернигова и Ладоги. Там, где заканчивается лёгкая пехота лесной зоны, начинается дружинная конница — и это уже отдельный разговор.

Литература

• Прокопий Кесарийский. Война с готами. О постройках.
  
• Маврикий. Стратегикон.
  
• Казанский М. М. Новые данные о военном деле ранних славян.
  
• Хлапонин А. Славянская и древнерусская пехота VI–XI вв.: эволюция тактики и вооружения.
  
• Поляков А. С. Военное дело у славян в VI–VII веках: историография, источники, методика исследования.
  
• Лесная и лесостепная зоны Восточной Европы в эпохи римских влияний и Великого переселения народов / под ред. А. М. Воронцова.