Казнь графа Эгмонта: как верный слуга Габсбургов стал государственным изменником

Утром 5 июня 1568 года на брюссельской площади Гран-Плас обезглавили двух самых известных вельмож Нидерландов — Ламораля Эгмонта и Филиппа де Монморанси, графа Горна. Причём особенно странно всё это выглядело в случае Эгмонта. В лютеранскую ересь он не впадал, оставаясь верным католиком, гордо носил на груди орден Золотого руна, от имени короля управлял Фландрией и Артуа и успел прославиться победами над французами.

Ещё десятью годами раньше его имя напрямую связывали с военными успехами самого Филиппа II. А теперь того же человека вывели на эшафот и объявили виновным в мятеже и оскорблении королевского величества. Казалось бы, как вообще можно было так быстро проделать путь от одного из самых знаменитых королевских полководцев до государственного преступника? Вот только привычная картинка, где «свободные голландцы» сражаются против испанского владычества, здесь скорее мешает, чем помогает. Эгмонт стал одновременно заложником и жертвой куда более запутанного конфликта, в котором религиозный вопрос переплетался с правами отдельных провинций, интересами высшей нидерландской знати и представлением Филиппа II о том, как именно должно выглядеть послушание королю.


Да и сами Нидерланды середины XVI века представляли собой совсем не то государство, которое легко вообразить, глядя на современную карту. Единой нации и единого государства здесь ещё не существовало. Бургундские герцоги собирали эти земли по частям на протяжении XIV–XV веков, а после гибели Карла Смелого в 1477 году его наследница Мария Бургундская принесла значительную часть этого наследства прямо в руки Габсбургов в качестве приданого.

Карл V, который, к слову, сам родился в Генте в 1500 году, продолжил расширять нидерландские владения, а в 1549 году Прагматической санкцией закрепил их совместное наследование одним государем. Но это вовсе не означало, что Фландрия, Брабант, Голландия, Зеландия, Артуа и остальные земли вдруг превратились в обычные области единой монархии. У каждой оставались собственные штаты (местные парламенты), суды, правовые обычаи и налоговые привилегии, и местные жители относились ко всему этому очень серьёзно.

Тем более что речь шла о чрезвычайно богатом регионе: к 1550 году Нижние земли (буквальный перевод слова «Нидерланды») были самым урбанизированным районом Европы, особенно Фландрия и Брабант. Один Антверпен, где жило около 90–100 тысяч человек, превратился в главный торгово-финансовый центр северо-западной Европы. Сюда шли английское сукно, португальские специи и германские металлы, здесь же кредитовались и сами Габсбурги. Управлять всем этим хозяйством одной королевской волей издалека было попросту невозможно. Монарху приходилось опираться на местные институты и на влиятельнейших магнатов страны. И Эгмонт был как раз одним из таких людей.

Ламораль Эгмонт родился 18 ноября 1522 года в Эно, и стартовые условия у него были такие, что жаловаться на судьбу ему было грешно. Он происходил сразу из двух богатых нидерландских родов — Эгмонтов и Люксембургов. В шестнадцать лет уже оказался при дворе Карла V, а в 1541 году вместе со старшим братом Карлом отправился в императорскую экспедицию в Алжир. Правда, предприятие сие окончилось неудачно — шторм, болезни, проблемы со снабжением, и вот уже план «сейчас красиво всех победим» отрицательно эволюционировал в «так, товарищи, как бы нам самим отсюда выбраться».

Эгмонту посчастливилось унести из похода ноги, и государево фиаско никак не сказалось на его дальнейшей карьере. В 1544 году он женился в Шпайере на Сабине Пфальцской, причём свадьба была не уровня «родственники, друзья и сосед дядя Ганс», и на торжествах присутствовали сам Карл V и его брат Фердинанд, будущий император.

В 1546 году двадцатичетырёхлетнего Эгмонта приняли в орден Золотого руна, один из самых престижных династических орденов Европы. Парень не просто где-то числился при дворе, его считали своим в высших политических кругах империи. Позже он возглавил торжественное посольство в Англию, отправленное согласовать брак наследника испанского престола Филиппа с королевой Марией Тюдор, и в январе 1554 года прибыл в Лондон. А поскольку это были лишь первичные церемонии, и самого Филиппа в Англии ещё не было, 6 марта Эгмонт представлял жениха на официальной церемонии обручения с Марией. То есть граф фактически встал рядом с английской королевой на место её будущего супруга, пока епископ Винчестерский Стефан Гардинер совершал обряд. Филипп же прибыл в Англию только летом, и 25 июля была сыграна уже вторая, на сей раз — «официальная» свадьба.

Но настоящую славу Эгмонту принесла всё-таки война. 10 августа 1557 года он отличился при Сен-Кантене, где армия Филиппа II нанесла тяжёлое поражение французам, а 13 июля 1558 года при Гравелине его атака помогла разгромить французскую армию маршала де Терма. После мира в Като-Камбрези Филипп II в 1559 году назначил тридцатисемилетнего Эгмонта штатгальтером, то есть наместником, Фландрии и Артуа и включил его в Государственный совет. В том же году король покинул Нидерланды и больше туда не вернулся.


Управлять Нидерландами от имени короля осталась его сводная сестра Маргарита Пармская, генеральная наместница, а наиболее влиятельным королевским советником стал Антуан Перрено де Гранвель — епископ Арраса, затем архиепископ Мехелена, а с 1561 года ещё и кардинал. Местная нидерландская знать его терпеть не могла, но даже это было еще полбеды. В 1559 году Филипп добился учреждения в Нидерландах новых епархий. Подавалось это всё как реформа церковной администрации, образование новых округов, новые назначения, улучшение управляемости и прочие полезные вещи, которые должны были сделать жизнь в провинции лучше.

Но на деле реформа усиливала контроль короны над церковными назначениями и одновременно задевала интересы монастырей и знати. А когда административная реформа внезапно начинает определять, кто получит должности, доходы и влияние, она почему-то моментально перестаёт казаться чисто технической. К этому добавлялись преследования протестантов, усиление центральных советов и сокращение политического веса крупнейших аристократов. Именно против этого выступали Эгмонт, Вильгельм Оранский и Горн.

Тут важно не перепутать — Эгмонт даже не думал ни о каком сепаратизме и независимости для Нидерландов. В 1561 году он вместе с Оранским письменно потребовал, чтобы решения по делам Нидерландов вновь проходили через Государственный совет. При этом, как уже было сказано, граф оставался католиком, верно служил Филиппу II и искренне считал, что защищает нормальный, привычный порядок, при котором местная знать представляет короля в провинциях, а интересы провинций — перед королём. Для нидерландских магнатов их политическое участие было не милостью, которую монарх сегодня дал, а завтра забрал, а частью привычного устройства страны. И вот когда Мадрид всё активнее начинал рулить через центральные органы и доверенных людей вроде Гранвеля, аристократы вполне закономерно увидели в этом попытку отодвинуть их от рычагов власти.

В конце концов, давление магнатов принесло результат, и в 1564 году Гранвель покинул Нидерланды. Казалось бы, ну всё, неудобного советника убрали, можно пожать руки и расходиться. А вот хрен там. Религиозная политика Филиппа не изменилась, преследование ереси продолжалось, а значит, и причина конфликта никуда не делась. Поэтому в январе 1565 года Эгмонта отправили непосредственно к Филиппу II в Испанию — попробовать добиться смягчения курса уже у самого монарха. К королю ехал не революционер и не протестантский вождь, а католик, кавалер ордена Золотого руна, победитель французов, штатгальтер двух важнейших провинций и человек, который всю взрослую жизнь служил Габсбургам. Он всё ещё был уверен, что систему можно починить изнутри, если нормально объяснить королю, насколько опасно дальше закручивать гайки. Вот только представления Эгмонта о том, как должна работать монархия, уже начинали расходиться с представлениями самого Филиппа II.


Поначалу ничего не предвещало беды, и Эгмонта при дворе встретили с почетом, как дорогого гостя. Весной 1565 года он вернулся в Брюссель в полной уверенности, что король его услышал, что он допустит послабления. Однако осень вместе с холодами природными принесла и холод в отношениях. 17 октября 1565 года Филипп написал Маргарите Пармской, что он намерен отвергнуть все новые предложения по религиозной политике. Короткая фраза «моё решение принято» подвела итог неудачной миссии Эгмонта. Инквизиторов следовало поддерживать, старые эдикты против ереси исполнять, нарушителей наказывать. Причём Филипп тут же рассуждал и о том, как именно казнить осуждённых протестантов, отдельно заметив, что «публичная казнь также служит примером». То есть рассчитывать на серьёзное смягчение курса уже не приходилось.

Понимая, что договориться с королём не получилось и не получится, часть нидерландского дворянства в начале 1566 года заключила так называемый Компромисс, а 5 апреля несколько сотен его сторонников явились к Маргарите с петицией и попросили хотя бы прекратить самые жёсткие преследования. Но летом спор, который до этого в основном шёл между короной, наместницей и знатью, выплеснулся на улицы. 10 августа после проповеди кальвиниста Себастьяна Матте толпа разгромила изображения в монастыре Святого Лаврентия возле Стенворде во Фландрии. Ну а дальше, что называется, понеслось. Всего за каких-то десять дней иконоборческое движение дошло до Антверпена, а затем перекинулось и на другие города Нидерландов. Эгмонт был потрясён, он лично участвовал в наведении порядка, сохраняя верность короне даже после того, как Филипп проигнорировал его просьбы. Но для короля события 1566 года стали окончательным подтверждением худших его опасений — уступки, с его точки зрения, угрожали уже не только католической вере, но и самой королевской власти в Нидерландах.


Иконоборческие беспорядки в Антверпене в августе 1566 года. Гравюра Франса Хогенберга. Разгром церковного убранства стал одним из главных поводов для резкого ужесточения политики Филиппа II.
А весной 1567 года стало известно, что к Нидерландам движется примерно десять тысяч испанских ветеранов под командованием Фернандо Альвареса де Толедо, герцога Альбы. Войска, собранные главным образом в Италии, прошли через Савойю, Франш-Конте и Лотарингию по маршруту, который позднее назовут Испанской дорогой, и 22 августа Альба вошёл в Брюссель. Вильгельм Оранский, который в ту пору также был членом Государственного совета и наместником в Голландии, Зеландии и Утрехте (то есть государственным чиновником!), предпочёл с ним не встречаться и оперативно убежал в свои германские владения. А Эгмонт — остался. И его расчёт, в общем-то, был вполне понятен — в протестантизм он не переходил, оружия против Филиппа не поднимал, беспорядки во Фландрии подавлял и вдобавок имел за плечами десятилетия безупречной службы, должность королевского наместника и привилегии кавалера Золотого руна.

Казалось бы, кого именно здесь собираются обвинять в мятеже? Но уже 5 сентября Альба учредил чрезвычайный Совет по делам о беспорядках — Raad van Beroerten, а 9 сентября пригласил Эгмонта и Горна на совещание. После совещания обоих просто арестовали и отправили под стражу. Новый Совет разбирал дела об участии в волнениях, ереси и сопротивлении королевской политике, причём обычные судебные процедуры ему особенно не мешали. Позднее противники дадут ему куда более запоминающееся название — Кровавый совет. Маргарита Пармская, крайне недовольная широтой полномочий Альбы, вскоре демонстративно подала в отставку и к концу года уехала в Италию. И вот тут окончательно стало понятно, насколько изменились правила игры. Теперь преследованию подвергались не только кальвинистские проповедники и участники иконоборческих погромов, но и католические представители старой нидерландской элиты, если их вдруг могли счесть недостаточно ретивыми и лояльными.


Главное обвинение против Эгмонта на латыни имело формулировку crimen laesae majestatis — преступление против величества государя, то есть, по сути, государственная измена. Причём Филипп II заранее подготовил юридическую почву для процесса — ещё 15 апреля 1567 года он предоставил Альбе право привлекать подданных к суду независимо от их прежних привилегий, если речь шла об оскорблении достоинства Бога и короля.

Эгмонту припомнили всё сразу — и союз с беглым Оранским и другими оппозиционными магнатами, и сопротивление королевским распоряжениям, и недостаточно усердное применение антиеретических эдиктов, и много чего ещё. Защита же настаивала на том, что и Эгмонт, и Горн были рыцарями Золотого руна, а статуты ордена предусматривали для его членов особый порядок суда. За графов ходатайствовали семьи, другие кавалеры ордена и даже император Максимилиан II. Но Филипп и Альба эти доводы не приняли. По их мнению, Эгмонта и Горна судили не за внутренний проступок против правил ордена, а за государственную измену. Поэтому предусмотренные для рыцарей Золотого руна привилегии они в данном случае признавать не собирались.


Пока шёл процесс, политический кризис в Нидерландах уже перерос в вооружённую борьбу. 23 мая 1568 года Людвиг Нассауский, брат Вильгельма Оранского, разбил правительственный отряд при Гейлигерле. Иногда казнь Эгмонта и Горна связывают непосредственно с этим поражением и представляют как месть Альбы, однако последовательность событий свидетельствует против такого объяснения.

Следствие против обоих графов началось ещё осенью 1567 года и к моменту битвы продолжалось уже несколько месяцев. 4 июня был подписан смертный приговор, а имущество осуждённых постановили конфисковать. Эгмонта признали виновным в мятеже и оскорблении короля, ему также вменили связи с «сектантами и мятежниками» и поддержку дворянского союза. В ночь перед казнью он написал Филиппу последнее письмо и даже перед смертью обращался к королю как его верный слуга. Эгмонт утверждал, что никогда не желал причинить ущерб «Вашему Величеству» или «нашей истинной древней католической религии», а свои спорные поступки объяснял стремлением служить Богу и королю «по необходимости времени». Даже подпись под письмом показывала, насколько упорно он сохранял эту верность. «Из Брюсселя, готовый умереть, 5 июня 1568 года».

Утром Эгмонта и Горна вывели на брюссельскую площадь Гран-Плас, где был установлен покрытый чёрной тканью эшафот, и обезглавили. Казнь намеренно сделали публичной. Ещё в 1565 году сам Филипп писал, что открытая расправа над осуждённым полезна тем, что «служит примером». Теперь же таким примером стал один из самых известных нидерландских вельмож, ещё совсем недавно служивший тому же королю.

При этом казнь Эгмонта не положила начало Нидерландскому восстанию и не была причиной, заставившей Вильгельма Оранского впервые взяться за оружие. Военные приготовления Оранского начались раньше, его сторонники уже успели сразиться при Гейлигерле, а о смерти обоих графов он узнал лишь 14 июня. Важность случившегося заключалась в другом. На эшафот отправили католика, родственника европейских княжеских домов, бывшего командира императорских и королевских войск и человека, который ещё совсем недавно от имени Филиппа II управлял двумя важнейшими провинциями.

Уже 22 июня Альба счёл необходимым объяснить причины казни германским князьям, среди которых находились родственники и заступники осуждённых. Для противников испанской политики случившееся стало наглядным доказательством того, что прежние заслуги, знатное происхождение и старые привилегии больше не гарантируют нидерландскому вельможе безопасности, если в Мадриде его поведение сочтут изменой. Альбе действительно удалось на несколько лет подавить открытое сопротивление, однако причины конфликта никуда не исчезли. 1 апреля 1572 года морские гёзы захватили Брилле, после чего восстание закрепилось в ряде городов Голландии и Зеландии.