Где предел технологического суверенитета России

За границами истории

Термин «технологический суверенитет» за последние несколько лет прочно обосновался в лексиконе чиновников, экономистов и промышленников. К сожалению, в публичном пространстве это сложное, многосоставное понятие нередко редуцируют до примитивного лозунга: «Мы должны производить всё сами». Звучит гордо и патриотично, но с точки зрения экономической науки и исторического опыта — это опаснейшее заблуждение. В современном мире, где цепочки добавленной стоимости распределены по десяткам стран, стремление к абсолютной автаркии не является синонимом силы. Напротив, оно оборачивается слабостью, отставанием и, в конечном счете, утратой реального суверенитета.

Подлинный технологический суверенитет — способность государства самостоятельно воспроизводить критически значимые технологии и обеспечивать устойчивость ключевых отраслей даже в условиях внешнего давления. Это искусство определения приоритетов: где мы обязаны иметь полный контроль, а где разумнее и эффективнее встроиться в глобальные цепочки, сохраняя лишь компетенции системного интегратора.


Сейчас многие обращаются к опыту Советского Союза, который, кажется, всё умел делать самостоятельно. Это не совсем так, точнее, совсем не так. На заре социализма государство строило свою промышленность не в вакууме, а за счет массированного импорта технологий, целых заводов «под ключ» и работы тысяч иностранных специалистов. Загибаем пальцы: Сталинградский, Челябинский, Харьковский тракторные заводы, Горьковский автомобильный, Завод имени Сталина, «Магнитка», «Уралмаш» и «Уралвагонзавод» были построены по проектам и под руководством иностранных архитекторов. В этом списке знаменитое бюро Albert Kahn Inc., Austin Company, Sutter & Kleely и многие-многие другие.

Для формирования технологического суверенитета Советский Союз получил очень хорошую прививку в виде импортных технологий. Но даже после этого страна до самого распада постоянно нуждалась во внешних вливаниях. Вспомним автозаводы в Тольятти и Набережных Челнах – без закупок у капиталистов ничего бы не случилось. Или авантюру с покупкой высокоточного фрезерного станка Toshiba. Байкало-Амурскую магистраль пришлось строить с 10 тысячами немецких грузовиков Magirus. И в этом нет ничего плохого – ни одна страна мира не способна на тотальное импортозамещение и технологический суверенитет.


Вопреки мифам, даже в оборонной сфере — святая святых советского суверенитета — полной самостоятельности не было. Социалистическая экономическая интеграция предполагала разделение труда: учебно-боевой самолет L-29 и его легендарный наследник L-39 «Альбатрос», на котором учились летать практически все военные пилоты стран Варшавского договора, выпускались в Чехословакии. Легкий многоцелевой вертолет Ми-2, ставший рабочей лошадкой Аэрофлота и армии, полностью производился в Польской Народной Республике. Большие десантные корабли проекта 775, составившие основу амфибийных сил ВМФ СССР на закате Холодной войны, строились на верфях все той же Польши.

Есть еще Китай, который многие считают примером почти полной технологической автономии. Однако Китайская Народная Республика стала «мировой фабрикой» именно благодаря глубочайшей интеграции в глобальные цепочки поставок. И многое просто не в состоянии сделать своими руками. Местная промышленность сохраняет несколько критических технологических уязвимостей, среди которых наиболее острой является зависимость от импорта литографического оборудования для производства передовых микросхем. Из-за жестких санкций Запада КНР отрезана от уникальных голландских станков компании ASML, без которых невозможно выпускать современные процессоры (5 нанометров и тоньше) для искусственного интеллекта и флагманских смартфонов, а собственные китайские разработки пока отстают от мировых лидеров.

Аналогичная ситуация наблюдается в высокотехнологичном машиностроении и авиастроении, где Китай критически зависит от западных компонентов. Так, новейший китайский гражданский самолет C919 на самом деле летает на франко-американских двигателях CFM International и полностью управляется американской авионикой, а тяжелая промышленность страны до сих пор проектирует свои изделия в зарубежных программных комплексах, не имея полноценного суверенного софта.

Кроме того, «слепыми зонами» Китая остаются сфера здравоохранения и сельское хозяйство, где страна вынуждена полагаться на разработки США, Германии и Японии. Ведущие медицинские клиники КНР закупают исключительно импортные аппараты МРТ, КТ и роботов-хирургов от Siemens и Philips из-за их прецизионной точности, в то время как аграрный сектор фундаментально зависит от поставок элитных семян и селекционного материала западных корпораций, без которых невозможно обеспечивать продовольственную безопасность миллиардного населения.

Как ни крути, но создать абсолютно суверенную технологическую державу невозможно. Если мы не хотим, конечно, повторить «успех» северокорейской чучхе, которая является лишь экстремальной адаптацией к международной изоляции.

Векторы развития

Рецепт процветания, на самом деле, очень прост – требуется выбрать ключевые магистрали развития государства. А еще выделить отрасли, в которых страна не может быть конкурентоспособна. Начнем с векторов развития, причем не просто развития, а развития во что бы то ни стало.

Военно-промышленный комплекс. Ядерный оружейный цикл, стратегические системы доставки, гиперзвуковые технологии, средства радиоэлектронной борьбы (РЭБ) — в этих сферах зависимость от импорта абсолютно нетерпима. Специальная военная операция дала огромный толчок развитию ВПК, последствия которого страна будет ощущать еще десятилетиями. В самом лучшем смысле слова, разумеется.

Критическая информационная инфраструктура. Уроки отключения западного ПО и ухода поставщиков оказались крайне болезненными, но они дали мощный импульс. Но стоит отделить мух от котлет. Например, в программном обеспечении достижение суверенитета абсолютно реалистично. Российские разработчики доказали, что могут создавать конкурентоспособные операционные системы, системы управления базами данных и инженерное ПО. У государства и госкомпаний есть административный ресурс для принудительного перехода на российский софт, формируя рынок для IT-сектора.

А вот с микроэлектроникой, которую можно потрогать, всё печально. Догнать Тайвань (TSMC) и Южную Корею в производстве 3–5 нм чипов за 5–10 лет, имея ограниченный доступ к оборудованию, невозможно. Здесь остро необходимо действовать в логике реального технологического суверенитета. Нам не обязательно иметь фабрику по производству процессоров для смартфонов. Критически важно освоить выпуск микроконтроллеров, силовой электроники, чипов для военно-промышленного комплекса и объектов критической информационной инфраструктуры (например, суверенный искусственный интеллект) по технологиям 60–90 нм. Погоня за топологическим совершенством при отсутствии коммерческого рынка сбыта — это повторение ошибок позднего СССР.

Авиастроение. Запуск в серию полностью российского среднемагистрального самолета и регионального «Суперджета» — это жизненно необходимая задача для страны с такими просторами. Авиастроение тянет за собой металлургию, композитные материалы, электронику. Однако и здесь нужна трезвость. Невозможно и не нужно создавать конкурентов Boeing и Airbus по всей номенклатуре. Достаточно удерживать компетенции в нишах, где у нас есть исторический задел (военная авиация, среднемагистральные лайнеры), не боясь при этом закупать интерьеры салонов или часть бортовой электроники у дружественных стран для повышения комфорта и конкурентоспособности. То же касается и беспилотных летательных аппаратов: массовое производство требует дешевых компонентов, и попытка полностью локализовать каждый винтик часто ведет к проигрышу в экономике.

При этом существует огромный пласт отраслей, где стремление к полному самообеспечению будет лишь пожирать ресурсы, не давая сопоставимого прироста безопасности или экономической устойчивости.


В потребительской электронике Россия не может и не должна соревноваться с азиатскими гигантами в производстве смартфонов, ноутбуков или бытовой техники. Здесь мы навсегда останемся покупателями (будь то китайского, индийского или корейского импорта). Это нормально. Такова глобальная экономика. Суверенитет в этой сфере заключается в умении диверсифицировать поставки, развивать собственные экосистемы ПО поверх «чужого железа» и обеспечивать ремонтопригодность.

Не получится создать полностью суверенный автомобиль. Точнее, получится, но для этого придется закрыть ввоз любых импортных машин. Готовы десятилетиями кататься на Vesta и Niva? История советского автопрома и его финальное отставание — тому подтверждение. Время национальных автомобильных чемпионов ушло. Куда эффективнее политика промышленной сборки с высоким уровнем локализации платформы, кузова, двигателя, но с использованием глобальных поставщиков электроники, топливной аппаратуры и систем безопасности из Китая и других стран. Китайский автопром больше двадцати лет развивался в совместных предприятиях, чтобы накопить компетенции, и только потом вышел в лидеры. Впрочем, всё вышесказанное не отменяет требование к суверенным базовым технологиям — моторам и коробкам передач. К сожалению, пока даже до этого доросли.

Примерно то же самое происходит со станкостроением. Да, это критически важная отрасль. Но попытка делать всё — от простейших токарных станков до 5-осевых обрабатывающих центров — значит распылить усилия. Селективная поддержка производителей, способных делать нишевые, специализированные станки, и продуманный импорт универсального оборудования из Китая (который уже стал мировым лидером в станкостроении) — вот рациональная стратегия на ближайшее десятилетие. К слову, сейчас пока очень далеко даже до этого уровня.

Очень хотелось бы полной автономии в области фармацевтики, так как обеспечение населения жизненно важными препаратами — задача национальной безопасности. Но нужно четко разделять производство дженериков (копий известных препаратов), которое нужно локализовать на 100%, и инновационные разработки. Россия с населением в 140 млн человек не может позволить себе фармацевтическую индустрию, живущую за счет глобальных продаж инноваций, как Pfizer или Roche. Попытки создать суверенную фарму без интеграции в мировую науку приведут к тому, что протоколы лечения тяжелых заболеваний будут безнадежно устаревать.

Можно много рассуждать о целесообразности и нецелесообразности политики импортозамещения, но ясно одно – дорогу осилит идущий. Россия много раз доказывала умение мобилизоваться в критический момент, и нынешняя ситуация точно не станет исключением.