Из истории уголовного розыска. Какими были опера в лихие девяностые

Предисловие

Сегодня 5 октября многие люди, кому довелось работать в уголовном розыске, отмечают профессиональный праздник. По этому случаю решил я перенести на бумагу яркие воспоминания, не один десяток лет живущие в моей памяти, и рассказать о людях, боровшихся с разгулом преступности в начале 90-х годов прошлого века.

В тот период довелось мне поработать в двух территориальных ОВД г. Москвы, как тогда говорили, «на земле». И застать оперов МУРа еще той старой советской формации.

Поэтому, когда друзья меня спрашивают, почему не смотрю сериалы про уголовный розыск, я лишь отшучиваюсь. Ну как им объяснишь, что после всего, что насмотрелся, работая в милиции, показанное киношниками представляется мне пресным, вовсе не страшным и совсем не смешным.

И все эти киношные опера, раскатывающие на дорогих иномарках и на протяжении нескольких серий работающие по раскрытию одного единственного преступления (как будто им больше заняться нечем), у меня даже насмешки не вызывают.

С тех пор минуло уж более 30 лет, и решил я рассказать правдивую историю про трудовые будни оперов уголовного розыска 90-х годов, с которыми свела меня судьба.

Возможно, что за давностью лет я что-то перепутал и не совсем точно изложил, но в основе рассказа правда — это действительно происходило, хотя, наверное, многим читателям поверить в реальность изложенных событий будет очень трудно.

История это не происходящее где-то там, в условно-иллюзорном мире.
История это то, что проходило на наших глазах.
История это те события, в которых мы принимали участие.
История это мы с вами…

Миша Соловей

В 1993 г. я работал в ОВД «Войковский», когда «контора» еще размещалась в старом здании на 4-м Войковском проезде, и некоторое время соседствовал в кабинете с опером УР Мишей Соловьевым. Он вел линию ОРО (оперативно-розыскной отдел).

В 90-х у советских людей происходила серьезная ломка психики — страна из развитого социализма бездумно нырнула в первобытный капитализм. Видимо, из-за этого в те годы как-то резко возросло количество без вести пропавших граждан, и особенно детей.

Кто жил в то время, наверняка помнит коротенькие заметки в газетах тех лет: «Помогите найти дочь (сына, мужа, отца и пр.)». Затем шло перечисление примет и иногда приводилась маленькая фотография.

А в сводках ГУВД такие сообщения обычно начинались фразой «Ушла из дома и не вернулась ФИО такого-то года рождения, прописанная там-то, приметы...».

Наиболее часто пропадали подростки — дети в возрасте 14–16 лет, особенно часто девочки.

И все эти прописанные на территории МО «Войковский» несчастные матери, у которых пропали дети, по истечении трёх суток с момента исчезновения приходили в нашу контору, и дежурный отправлял их к Мише для оформления заявления.

Тот подробно расспрашивал о приметах пропавших, об обстоятельствах, предшествующих исчезновению, круге их общения и прочих нужных ему сведениях. И брал у заявителей их фотографии.

Затем Миша регистрировал заяву и заполнял оперативно-поисковую карту (вроде так это называлось). О компьютерных учётах в то время никто из оперов еще не слышал, все картотеки велись на бумажных носителях.

Потом Миша добросовестно пытался найти пропавших, опрашивал их знакомых, и иногда даже находил их в одном из ближайших наркопритонов или блат-хат. Или бывало, что труп пропавшего подростка (или взрослого) кто-то обнаруживал в одном из подвалов либо на дне водопроводного колодца.

Поэтому, когда на территории ОВД находили какой-нибудь старый вздувшийся труп без документов, то всегда приглашали Мишу — вдруг это кто-то из его «клиентов».

Соответственно, когда находили такой труп на другой территории, то его фото рассылались по всем ОВД таким же операм, как Миша, ведущим линию ОРО.

Обычно рабочий день Миши (если его прямо с утра не увозили на обнаруженный залежавшийся труп или он не дежурил в составе опергруппы) начинался с того, что он доставал из сейфа множество фото неопознанных трупов, аккуратно раскладывал их на своем рабочем столе и потом дополнял коллекцию новыми, только что поступившими фотографиями.

Затем так же аккуратно он раскладывал рядом фото исчезнувших людей, сделанных при жизни. И тщательно в них вглядывался, пытаясь установить сходство трупов с живыми, по ходу дела сортируя фотографии по группам.

Иногда это ему удавалось.

Тогда Миша снимал телефонную трубку, набирал номер заявительницы и говорил: «Здравствуйте, вас беспокоит оперуполномоченный Соловьев, у нас есть информация о вашей дочери. Когда вы сможете ко мне зайти»?

И вот обычно ближе к полудню открывалась дверь, и в кабинет робко входила очередная женщина с бледным поникшим лицом и с отблесками надежды в беспокойных глазах.

Опытный Миша усаживал её на стул у стены поближе к сейфу и со словами «Вот, посмотрите, возможно, что это ваша дочь» передавал женщине фотографию трупа молодой девушки.

Женщина вглядывается в снимок, и вдруг в её глазах вспыхивает проблеск узнавания, она вскрикивает и начинает медленно сползать по стеночке вбок.

Но Соловей начеку: быстро подхватывает женщину, плотно прислоняет ее к сейфу и начинает успокаивать: «Да вы не волнуйтесь, может, на фото не ваша дочь» (хотя сам надеется, что именно она — обнаружение пропавшего это показатель эффективности его работы).

Женщина постепенно приходит в себя, затем Миша отпаивает ее чаем и договаривается о дате, когда та сможет подъехать вместе с ним в морг для официального опознания.

Вы видели хоть в одном фильме про ментов такую сцену?

Если да, приведите название — гляну ради интереса, вдруг я по незнанию пропустил единственный достоверный фильм.

Помимо розыска без вести пропавших, Миша выполнял и иную рутинную работу: вместе с другими сыщиками участвовал в оперативно-розыскных мероприятиях по раскрытию краж и иных преступлений; вербовал агентов; вел дела оперативного учета; выполнял отдельные следственные поручения; «колол» подозреваемых; и занимался прочими порой малозначительными, но отнимающими уйму времени и сил служебными делами, которыми никогда не занимаются «киношные» опера.

Но при этом все же работа по линии ОРО являлась для него основной.

Некоторые читатели могут подумать, что сотрудник УР, чуть ли не ежедневно раскладывающий подобные пасьянсы из фото мертвых и живых, регулярно выезжающий на осмотр несвежих трупов и имеющий дело с неприкрытым человеческим горем, в итоге станет мрачным замкнутым человеком, находящимся на грани психологического срыва.

Ничего подобного — Соловей был очень весёлым опером, любил пошутить и побалагурить.

За все годы работы на земле я вообще не припомню, чтобы когда-то встречал постоянно хмурого опера УР. Все как на подбор были весельчаки-хохмачи. Вот только их шутки порой могли показаться нормальному человеку, мягко говоря, странными. Особенно шутки над покойниками.

Для примера могу привести эпизод, когда однажды сидим мы с Соловьем в кабинете, каждый занят своим делом, и тут вдруг дверь раскрывается нараспашку, и к нам вваливается молодой, но уже подающий большие надежды младший опер Юра Кулаков.

Бросает быстрый взгляд на мишин пасьянс, ухмыляется и молвит: «Чё, Миш, опять кто-то преставился?»

На мой взгляд, подобная странная весёлость объясняется профессиональной деформацией психики: когда человек каждый день имеет дело с преступниками, проститутками, бомжами, алкашами и наркошами, часто видит криминальные (читай: лежащие в луже крови) трупы, иногда расчлененные, и сталкивается с человеческим горем, то он может сойти с ума. И чтобы этого не случилось, его мозг выстраивает своеобразный психический барьер — человек старается воспринимать увиденное с юмором, но этот юмор явно нездоровый.

Вот так и происходит деформация психики: опер УР с позиции «обычных» людей становится ненормальным, но при этом неопасным и даже полезным для общества.

А если какой-то опер постоянно ходит хмурый и подавленный, то значит он (с позиции представлений о нормальности, бытовавших в то время в милиции) находится на грани помешательства. Его психический барьер разрушен, защиты больше нет, человек сломлен, и завтра-послезавтра он напишет рапорт об увольнении из органов либо о переводе с оперативной работы.

Менты, побывавшие в 90-х по обмену опытом в США (во что сегодня трудно поверить), рассказывали, что тамошние детективы регулярно проходят собеседования с психологами. Возможно, это им как-то помогает избежать профессиональной деформации и остаться психически здоровыми.

Но в начале девяностых в наших территориальных ОВД слово «психолог» было столь же неведомым, как и слово «компьютер».
А функции психолога полностью брала на себя ВОДКА.

Помните, как в старом голливудском фильме «КРАСНАЯ ЖАРА» Белуши спрашивает игравшего роль советского опера Шварценеггера:

«А вы как снимаете стресс?»
И тот ему отвечает: «Водкой».

На мой взгляд, это единственная правдивая фраза во всем фильме, всё остальное — художественный вымысел.