Алжир: завоевали, и что теперь?

Когда французские войска входили в ворота Алжира, на троне в Тюильри сидел Карл Х Бурбон, которому от экспедиции была нужно одна победа. Победу одержали? Одержали! Позолоту на гербе обновили? Обновили! Ну и ладненько, можно плыть домой, пить шампанское.


Но положение последнего Бурбона было и так достаточно шатким, а 30 апреля 1830 года он распустил Национальную гвардию Парижа — добровольное объединение граждан, отвечающее за поддержание порядка в городе и являющееся подготовленным армейским резервом. Причина была объявлена как: «Она вела себя оскорбительно по отношению к короне». Незадолго перед этим король распустил парламент и отложил выборы на пару месяцев, а 25 июня подписал «Июньские ордонансы» — распускалась Палата депутатов, приостанавливалась свобода печати, средний класс лишили права участия в выборах.


26 июня ордонансы опубликовали, а уже 27-го Париж бурлил. Войска столичной дивизии и Королевская гвардия сосредоточились на площади Карусель, Вандомской площади и площади Бастилии, по городу высланы военные патрули. Отправленным патрулировать улицы солдатам было не позавидуешь: из окон на головы то и дело летели цветы, причём прямо в горшках. Солдаты не оставались в долгу и стреляли по окнам, в результате к ночи число трупов перевалило за два десятка. Одного из убитых носили по улицам под традиционные лозунги: «Смерть министрам! Долой аристократов!».


В Париже в 1828 году установили уличное освещение, так что ночь не стала поводом для разойтись. Стрельба продолжалась до 22:00, мятежные парижане начали кричать уже что-то про короля и изобретение месье Гильотена. Карлу ассоциации не понравились, и он отправил маршала Огюста Мармона подавить беспорядки. Мармон был либералом, но его парижане не любили за то, что в 1814 году он предал Наполеона. Его план имел массу достоинств, но один недостаток, перекрывающий все: он основывался на обороне. Маршал раскидал войска по ключевым (с его точки зрения) точкам: Пале-Рояль, Дворец Правосудия и Отель-де-Виль. Проблема была в том, что Королевская гвардия была надёжна, но вот линейные части... Солдаты потихоньку начинали дезертировать, причём некоторые вместе с оружием.


Между тем королю передали петицию, в которой просили отменить ордонансы. Петиция была вполне верноподданической, во всём обвиняли не его величество, а гадов-министров. Бумагу отнесли Мармону, просив прекратить кровопролитие. Маршал петицию принял, но потребовал сначала сложить оружие. Разговор с главным министром Жюлем де Полиньяком тоже не заладился — он отказался принять просителей, понимая, что всё равно от переговоров толку не будет, а значит — зачем время тратить попусту? А к Карлу от Мармона принесли записку: «Сир, это уже не бунт, а революция. Вашему Величеству необходимо срочно принять меры для умиротворения. Честь короны ещё можно спасти. Завтра, возможно, будет уже поздно... Я с нетерпением жду распоряжений Вашего Величества». Король решил сражаться.


А 29 июля в Париже уже было выстроено более 4 тысяч баррикад, над которыми вместо белого королевского развивались трёхцветные флаги. А Мармон проспал всё, что можно! Он не вызвал дополнительные войска из Сен-Дени, Венсена, Люневилля или Сент-Омера, не обратился за помощью к парижанам, хранившим верность Карлу Последнему. Бунтовщики толпились у его штаба, требуя ареста Полиньяка, а верные Бурбонам — требуя арестовать требующих ареста Полиньяка. Но маршал решил просто ждать указаний и ничего не делать. К 13:30 в Тюильри восставшие пили вино из королевских погребов и тащили в родной подвальчик всё, что приглянулось. Швейцарские гвардейцы, получившие от Мармона приказ не стрелять, пока не выстрелят в них, просто ушли вместе со своими офицерами, памятуя судьбу предшественников в 1789 году...


В общем, 2 июля Карл Х отрёкся от престола за себя и своего сына и свалил в Англию — от греха подальше: разговоры об изобретении добрейшего месье Гильотена вызывали мигрень. А на престол взошёл его кузен Луи Филипп Орлеанский, согласившийся быть конституционным монархом. А при чём здесь Алжир, спросите вы? Так ведь Луи Филипп был ставленником крупной буржуазии, по большей части финансовой, но и промышленной в какой-то степени. И им-то от Алжира была нужна отнюдь не победа. Этим гражданам требовалась колония: сельскохозяйственные земли, источники сырья, монопольный рынок сбыта для собственных товаров — вот это вот всё! Так что вопрос вывода войск из страны снялся сам собой. Но... Поскольку содержание войск — это дорого, 2/3 армии было отозвано, а сменившему де Бурмона маршалу Бертрану Клозелю велели крутиться как может с тем, что есть.


Между тем, захватив Алжир, французы относительно контролировали только центральную часть страны. Беи Орана и Константины были готовы сопротивляться, но не могли решить, кто будет тамадой на этом банкете. А Клозель повёл к Медее, столице санджака Титтери, колонну в 8 тысяч штыков и сабель. Поход был ещё тот! Во время марша французы потеряли порядка 200 человек в мелких стычках. Ещё 500 человек в засадах во время сражений за Блиду. Медею Клозель взял без боя, поскольку бей сбежал, но в городе он был вынужден оставить гарнизон — ещё минус 500 человек. Такими темпами вскоре можно было остаться посреди Алжира с одним адъютантом...


Тогда маршал занялся тем, чем, собственно говоря, и должен был заняться с самого начала. Налаживать официальную гражданскую администрацию и набирать зуавов. Нет, ещё не солдат, а представителей местных кабильских племён из народа звава, проживающего в горах Джурджур и Большой Кабилии. Они получили название от горного массива Агава, который и является местом их обитания.

Звава, как и большая часть горцев, считались хорошими солдатами, так что их с удовольствием нанимали и турецкие султаны, и алжирские деи, чью личную охрану составляли именно они. Боевые качества звава произвели впечатление и на французов, ещё во время битвы при Стауэли, так что Клозель знал, кого в Алжире стоит нанимать в качестве солдат. Правда, стоит упомянуть, что первых 500 зуавов нанял ещё де Бурмон: это были солдаты из числа служивших ещё Османской империи. Принять их на службу посоветовал будущий полковник (а на тот момент лейтенант 17-го егерского полка) Альфред-Фредерик Брун де Обиньо.


Кстати, о форме! Зуавам её сразу сделали красочной и оригинальной: красные фески, красные революционные или белые контрреволюционные шаровары, короткие синие куртки североафриканского покроя, с красивой вышивкой и обилием латунных побрякушек. Маршал для начала сформировал два батальона зуавов под командованием капитанов Франциада Дювивье и Моме. В каждом батальоне было 8 рот по 100 человек, все офицеры и унтер-офицеры — французы, солдаты — местные жители. Впрочем, в полки зуавов вскоре стали принимать и арабов с турками, не говоря уже о представителях других берберских племён. А когда июльское правительство отправило Клозелю подкрепления из числа парижских добровольцев и линейных батальонов, они с удовольствием вошли в состав вновь формируемых войск — пощеголять в феске и шароварах дорогого стоило!


Впрочем, далеко не всё с новыми войсками шло гладко. Поначалу не привыкшие к европейской военной дисциплине звава решили, что ну его на фиг, такую службу! К декабрю 1832 года из 477 человек во 2-м батальоне отсутствовало 400 — дезертировали... За первые 15 месяцев в бега подались 46 процентов личного состава, в общем, вскоре в зуавах звава практически не осталось — сплошь арабы и турки с побережья, парижане поначалу в батальонах не прижились, из них сформировали 67-й пехотный полк, но впоследствии большая часть зуавов станет европейцами. Кстати говоря, вскоре после формирования зуавов королевским указом от 21 марта 1831 года были сформированы два эскадрона конных зуавов — «алжирские егеря». Долго эти подразделения не просуществовали и были влиты в состав «африканских егерей». А пока новым подразделениям предстояло боевое крещение...


Кроме того, Клозель сразу же начал заниматься колонизацией страны. Была основана компания для приобретения сельскохозяйственных земель и передачи их европейским фермерам. Так в Алжире появились «черноногие», как прозвали выходцев из Европы за привычку носить чёрную обувь: местные жители предпочитали белый или яркие цвета своих «бабуши». Кроме того, маршал сразу прикинул, что на равнине Митиджа можно будет организовать выращивание хлопка. Льготные цены на алжирскую землю он установил для своих чиновников и офицеров, что, в свою очередь, вызывало ажиотажный рост рыночных цен, инвестиции в страну и всё крепче привязывало Францию к Алжиру!

А с военной точки зрения Клозелю было не слишком весело. Набранных зуавов кое-как хватало на то, чтобы удерживать Центральный Алжир, но о завоевании такими силами Орана и Кабилии можно было и не мечтать. Поэтому он предложил отложившиеся области тунисскому бею — союзнику Франции. За смешную цену: ежегодно уплачивать за пользование ими 1 миллион франков. По мысли маршала, это давало возможность сосредоточиться на Алжире, постепенно распространяя влияние по всему побережью Магриба. Тунисский бей вежливо отказался от такого подгона, в глубине души скорбно заметив, что эти франки всех, кроме себя, считают идиотами. Ну а учитывая, что Клозель о своих коммерческих предприятиях не доложил министру иностранных дел Орасу Себастиани, его и вовсе отозвали из Алжира.


Но свято место пусто не бывает, и в страну приехал генерал барон Пьер Бертезен. Администратор он был никакой, так что колонизацией не увлекался. А с войной у барона всё и вовсе нехорошо получилось. В июне 1831 года он совершил рейд в Медею, дабы выставить оттуда бея, который умудрился настроить против себя местное население. Пока отряд Бертезена шёл «туда», всё было неплохо, но когда начал возвращение «оттуда»... Отряд подвергался постоянным атакам кабилов, барон потерял управление войсками, началась паника... В общем, безвозвратные потери французов составили более 300 человек, а сам успех нападения на европейскую армию требовал повторения банкета, так что по стране начали разгораться мелкие восстания.


Действия Бертезена показались Луи Филиппу вялыми и нерешительными (впрочем, почему показались?), и он снова поменял командующего, назначив на эту расстрельную должность Анн Жан Мари Рене Савари, 1-го герцога де Ровиго. Это был очередной ветеран наполеоновских войн, но с большим полицейским опытом — при «корсиканском чудовище» он был министром полиции, причём достаточно успешно работал по заговорщикам, пытавшимся свергнуть Бонапарта. При Бурбонах Савари был в опале как ярый бонапартист, но Луи-Филипп вытащил его из нафталина, отряхнул и отправил наводить порядок в Алжире, рассудив, что от полицейского там будет больше толку, чем от вояки.


В общем, поначалу казалось, что с назначением угадали: Савари отбил у кабилов Бужи и Бонэ, продолжил экспроприацию земель у нелояльных местных жителей и передачу их французским колонистам. Да и полицейские меры новый командующий применял активно: сопротивление подавлял безжалостно (даже там, где его не было). Как? Ну, например, следующим образом...


Савари создал полки африканских егерей: большую часть личного состава переводили из регулярных конно-егерских и егерских полков, но, как минимум, 40 человек в каждом эскадроне должны были набирать из аборигенов. Первый полк сформировали в 1831 году, а в 1832-33-м набрали ещё два. Эти кавалеристы должны были уметь действовать в рассыпном строю и быстро перемещаться по пересечённой местности. Задачей африканских егерей было быстро проникать в самое сердце охваченных восстанием регионов.


Командовать 1-м полком африканских егерей поставили полковника Максимиллиана Йозефа Шауэнбурга, известного своими теоретическими работами на тему лёгкой кавалерии. Проверить на практике свои наработки ему довелось в Алжире. В общем, в апреле 1832 года в Алжир приехал Ферхат бен Саид — бей из Южной Константины, искавший поддержки у французов против бея Туниса Ахмада I ибн Мустафы. Прибыл бей, как положено, со свитой, у которой, как положено, в Алжире что-то украли. Бей пожаловался Савари, а тот отправил разбираться 1-й полк африканских егерей полковника Шауэнбурга.

Полк выдвинулся ночью, с соблюдением режима тишины, вместе с командиром полка во главе колонны скакал генерал Поль-Эжен маркиз де Фодо-Барбазан. В ночь на 6 апреля колонна полка прибыла в деревню племени Эль-Уффия, все аборигены спали в своих шатрах... У Шауэнбурга и Фодо-Барбазана был приказ Савари: уничтожить всё племя, обвинявшееся в краже, — от младенца до старика. Приказ начали приводить в исполнение на рассвете 7 апреля, не успевшие толком проснуться берберы почти не оказывали вооружённого сопротивления. Кавалеристы развлекались как умели: стреляли, рубили саблями, выливали на членов племени кипяток из котлов. После проведения акции полк вернулся в Алжир с головами берберов, насаженными на пики.

В общем, именно Савари привнёс в процесс завоевания Алжира пряный привкус военных преступлений. И это — не моё мнение! Лучше всего ситуацию описывали в отчёте королевской «Комиссии по Африке»: «Мы присоединили к государственному имуществу все владения религиозных учреждений, мы наложили секвестр на имущество той части населения, которую обещали не трогать; осуществление нашего владычества мы начали с вымогательства... Мы убивали людей, которым выдавали охранные грамоты; мы по простому подозрению уничтожали целые группы жителей, которые впоследствии оказывались невинными... В варварстве мы превзошли тех варваров, которых пришли приобщить к цивилизации».


Само собой, подобная политика не могла не привести к сопротивлению. Восстания в Алжире не стихали — стоило французам силой и подкупом вождей погасить пожар в одном месте, он разгорался в другом. Проблема была в том, что местные беи не имели достаточного авторитета для того, чтобы объединить разрозненные отряды в единую повстанческую армию. Против французов сражались отдельные племена, суфийские братства марабутов, дружины энергичных беев. Не было только вождя, авторитет которого был бы достаточным, чтобы объединить все силы сопротивления колонизаторам. И он появился. Но это — тема для отдельного рассказа...