Кружку — в архив



В третьем классе у Пушкина отрезали четыре строки — и, кажется, впервые в истории русской словесности вырезали ровно то место, где написано, зачем человеку вообще нужна поэзия.

Кабинет, в котором всё было


В кабинете было всё: стол, стул, портрет Пушкина, график учебных часов и почему-то огнетушитель без раструба. За столом сидела методист Марья Петровна Сокращенская и держала стихотворение «Зимний вечер» — целиком, все восемь строф, как оно было напечатано в «Северных цветах» в 1830 году.

— Восемь строф, — сказала она с тихой ненавистью человека, которому предстоит отвечать за чужую гениальность. — В третьем классе. Детям. Вы понимаете, что там происходит?

Понимать там было что: 1825 год, Михайловское, ссылка, вьюга, старушка-няня и человек, которому не с кем поговорить, кроме неё. В альманах это взяли целиком. В учебник — нет.

— Вот, — Марья Петровна ткнула пальцем. — «Выпьем, добрая подружка бедной юности моей». Восемьдесят два ребёнка. И каждый после этого урока что?

— Что?

— Спросит, где кружка, — мрачно сказала она и вычеркнула четверостишие.

Так в учебнике «Литературное чтение» появилась купюра, а у издательства — объяснение: требования к учебным материалам и критерий отсутствия информации, побуждающей к употреблению алкоголя. Фонтанка сообщила об этом как о рядовом происшествии, что само по себе диагноз.

Что осталось после вычерка


Стихотворение не умерло — оно стало уликой. Осталось: «Наша ветхая лачужка и печальна, и темна». Формулировка, за которую в приличном ведомстве дают выговор: что это, как не дискредитация жилищного фонда и общественных настроений? Дальше — «Спой мне песню, как синица тихо за морем жила». Синица — это эмиграция, а «тихо» — оценка зарубежного образа жизни, данная без всякой проверки.

Опасна не кружка в руке персонажа, а вопрос в голове читателя. Кружку можно убрать. Вопрос останется, потому что он не напечатан — он возникает.

Заключения, готовые к подписи


Тот же приём, применённый без отрыва от школьной программы, даёт блестящие результаты:
  • Крылов, «Квартет». Пересаживания не улучшают игру. Подрыв доверия к кадровым решениям как таковым.
  • Чехов, «Хамелеон». Исход дела зависит от того, чья собака. Недопустимое обобщение о правоприменении в форме вопроса «а кто хозяин?».
  • Лесков, «Левша». Умирающий мастер предупреждает государя, что ружья кирпичом не чистят, и предупреждение остаётся без последствий. Формирование у школьника смутной догадки, что снизу наверх иногда не доходит.
  • Толстой, «После бала». Одно утро перечёркивает вчерашний бал. Снижение привлекательности торжественных мероприятий.
  • Салтыков-Щедрин, «Как один мужик двух генералов прокормил». Вознаграждение за труд — рюмка водки и пятак серебра. Двойное нарушение: алкоголь и трудовая мотивация.
  • Родари, «Чиполлино». Плата за дождь, снег и град; суд под председательством владельца замка. Связывание общественного благополучия со сменой устройства — то есть с чем-то, чего у нас не бывает.

Остаётся связка, которую Марья Петровна перечитывает третий раз, потому что первый и второй ей уже не понравились: перестановки не помогают, решает родство, специалиста не слышат. Это уже не программа по литературе. Это программа нежелательных вопросов с почасовой оплатой.

Между тем Пушкина уже сокращали


В 1825 году, в Михайловском, он писал эти восемь строф, потому что за окном была не погода, а жизнь, и единственным собеседником была Арина Родионовна. Через два года государь изволил взять на себя обязанности его личного цензора — и с тех пор каждую рукопись Пушкин отправлял не в типографию, а наверх, и получал обратно с пометками.

Цензура — наука терпеливая. «Горе от ума» ходило в списках, переписывалось от руки, заучивалось наизусть; полностью, без единой купюры, комедия была напечатана лишь в 1862 году — через тридцать восемь лет после написания и через тридцать три года после гибели автора. «Историю одного города» Щедрин в книжном издании 1870 года облегчил сам: убрал рассуждения, которые показались лишними не ему, а обстоятельствам. А после премьеры «Ревизора» государь будто бы заметил, что досталось всем, а ему более всех: остроумно, но пьесу потом ещё правили.


Век девятнадцатый вычёркивал вручную — и то не поспевал. Нынешний обходится одним движением курсора, и это, пожалуй, единственный отраслевой прорыв за последние годы.

Финал, в котором ведомство всё исправило


Возрастные рубрикаторы — вещь нормальная, спорить с ними не о чем. Но критерий, которым тут руководствовались, сформулирован иначе: отсутствие информации, побуждающей к употреблению. Побуждение — это реклама. «Выпьем с горя, где же кружка» ничего не рекламирует: человек просит спеть ему песню, потому что рядом больше никого нет, и выпил бы он, даже если бы кружку у него отобрали вместе с лачужкой. Пушкин не побуждает — Пушкин показывает.

Значит, норму применили не к тому предмету. И это не оплошность исполнителя, а свойство самого критерия: он написан так, что под него попадает любая грусть с застольем, любое горе с кружкой, любая лачужка с вьюгой. А критерий, под который попадает вся русская литература, — это уже не критерий, а способ её не печатать.

Теперь признание. Полтекста я кричал про четыре строки, и это была приманка, потому что четыре строки — единственное, о чём с этим ведомством вообще можно разговаривать. Критерий, инструкция, подмена цели — для них не существует жанра, в котором об этом сообщают. А купюра — существует: её видно, её можно перепечатать, о ней можно спросить на пресс-конференции.

Шестнадцатого ноября ведомство и ответило: произвольное сокращение классиков недопустимо, «Зимний вечер» войдёт в новый учебник для пятого класса полностью — об этом сообщил официальный сайт министерства. Порядок восстановлен, и требовать большего было бы наглостью.


Остаётся мелочь: в третьем классе стихотворение по-прежнему без четырёх строк, в пятом — с ними. Купюра — глупость, а вот это уже принцип: ребёнку предлагается дорасти до Пушкина, как дорастают до водительских прав, — по возрасту, а не по пониманию. Видимо, предполагается, что способность выдерживать «выпьем с горя» приходит вместе с паспортом.

А задача была ровно обратная. Школа существует для того, чтобы объяснить: человек в занесённой снегом лачужке пьёт не от веселья, а от тоски. Объяснить — полторы минуты на уроке. Вычеркнуть — быстрее, но тогда объяснять не придётся никогда.

Лачужку при желании можно отремонтировать. С текстом труднее: он темнеет ровно настолько, насколько его вычёркивают.

И последнее. В конце параграфа стоит вопрос: «Как вы думаете, что хотел сказать автор?» Автор хотел сказать. Ему объяснили, что не надо.