Последний полёт Гагарина и Серёгина



Катастрофа 27 марта 1968 года обросла за 58 лет множественными слухами, спекуляциями и легендами. Я хочу на основании руководящих документов тех лет, своего лётного опыта и аналитики действий экипажа, хочу поставить точку в этом деле.

Почему официальная комиссия напрасно возложила вину на командира экипажа


Принято считать, что государственная комиссия 1968 года скрупулёзно сопоставила все руководящие документы, регламентировавшие организацию лётной работы. Но если заглянуть в эти документы глазами практика, картина начинает рассыпаться.

Официальный вердикт звучал безапелляционно: техника и бортовые системы МиГ-15УТИ до столкновения с землёй работали безотказно, а первопричиной трагедии стало нарушение лётных законов со стороны полковника Владимира Серёгина. Якобы командир не имел права разрешать выполнение упражнения за облаками, поскольку по заданию полёт требовалось проводить в простых метеоусловиях с визуальной привязкой к земле.

Однако откроем действующий на тот момент Курс боевой подготовки истребительной авиации (КБП ИА-67). В разделе «Указания по видам лётной подготовки. Техника пилотирования» чёрным по белому записан пункт 27:

«Лётчикам, освоившим технику пилотирования и навигацию в сложных метеоусловиях, разрешается отрабатывать за облаками упражнения, предназначенные для выполнения в простых метеоусловиях, если диапазон высот за облаками соответствует полётному заданию».

Ставить под сомнение допуски и подготовку лётчика-испытателя 1-го класса Владимира Серёгина абсурдно. Погодная обстановка не нарушала требований курса и не мешала выполнению программы. Возникает главный вопрос: что заставило экипаж внезапно прервать задание и начать экстренный возврат?

По моей версии, объяснение следует искать в состоянии командира экипажа. У Юрия Гагарина здоровье было безупречным, а вот о серьёзных недугах Серёгина в полку знали многие. Ситуацию усугублял психологический фон: перед самым вылетом у командира состоялся тяжёлый, выбивший его из колеи разговор, к тому же это был его первый совместный вылет с Гагариным, что накладывало дополнительное нервное напряжение.

Гипотезу о резком приступе или ухудшении самочувствия Серёгина в воздухе комиссия отбросила с порога, сочтя её надуманной. Против неё выдвинули три дежурных довода:
  • 1. Экипаж получил допуск на предполётном медосмотре. В реальной авиационной практике это не даёт стопроцентной гарантии — история полётов знает немало случаев, когда лётчики теряли сознание или умирали за штурвалом прямо в воздухе.
  • 2. Если бы командиру стало плохо, самолёт сразу направили бы к аэродрому, а не уводили в противоположную сторону. Именно это экипаж и пытался сделать, но из-за приборной ошибки вышел на обратный курс — механизм этого сбоя мы подробно разберём ниже.
  • 3. Судмедэкспертиза якобы установила, что в момент столкновения руки и ноги обоих пилотов находились на органах управления. Любому специалисту, лично выезжавшему на места авиакатастроф, хорошо известна цена подобных кабинетных формулировок. В 1974 году в Забайкалье мне самому довелось участвовать в раскопках разбившегося истребителя МиГ-19. Когда машина врезается в грунт на скорости около 700 км/ч, от кабины и экипажа не остаётся фрагментов, позволяющих достоверно судить о положении рук на ручке управления. Отвергнув гипотезу о недомогании Серёгина, следствие закрыло это направление, породив десятилетия домыслов и фантастических теорий.

Просчёты наземного контроля и несогласованный гирокомпас


В пилотажной зоне ввод в фигуры обычно строят либо в сторону аэродрома, либо в противоположном направлении. Примем это за отправную точку и зафиксируем, что курсозадатчик указателя УК-3 был заранее выставлен на курс 320° — именно этот курс Гагарин и запросил после досрочного прекращения задания.

В отчётах экспертов фигурирует утверждение, что в зоне экипаж успел выполнить несколько виражей, однако объективных подтверждений этому нет: единственный самописец на борту (бароспидограф) оказался незаправленным. Между тем в программу полёта входили «бочки» — фигуры, которые мгновенно выявляют любую раскоординацию движений пилота.

Сразу после решения о прекращении работы в зоне ошибки допустили обе стороны — и экипаж, и группа руководства полётами. Гагарин не озвучил причину ухода с задания, а руководитель полётов, не уточнив обстановку, просто снял борт с радиолокационного сопровождения. Не убедившись по экрану локатора, что истребитель действительно лёг на курс к аэродрому, наземные службы впоследствии пытались убедить комиссию в своей правоте.

Вокруг того, обязан ли был пилот докладывать о нештатной ситуации, до сих пор идут споры. Снова обратимся к первоисточнику — разделу «Радиообмен при производстве полётов» того же КБП ИА-67:

«При возникновении нестандартной ситуации разрешается применять команды и доклады в соответствии со сложившейся обстановкой, при этом экипаж по возможности обязан сообщить высоту, скорость полёта, свои действия».

Достоверно известно, что перед началом разворота самолёт шёл с истинным курсом 70°. Чтобы взять курс на Чкаловский (320°), требовалось выполнить доворот влево на 110°. Вместо этого машина развернулась вправо на 110° и легла на курс 180°. Эксперты комиссии допускали возможность такого манёвра, но так и не смогли объяснить, какая техническая причина заставила опытного лётчика повернуть ровно в обратную сторону.

Разгадка кроется в устройстве навигационного оборудования МиГ-15УТИ. Выйдя из пилотажа за облаками, пилот обязан определить своё местоположение относительно аэродрома — запросить пеленг и удаление. Но если открыть инструкцию по эксплуатации дистанционного гиромагнитного компаса ДГМК-3, установленного на спарке, там прописано жёсткое требование: после завершения фигур высшего пилотажа и перевода самолёта в горизонтальный полёт необходимо выждать 15–20 секунд, нажать кнопку быстрого согласования и лишь после этого считывать показания, обязательно сверив их с магнитным компасом КИ.

Физика навигационной ошибки и случай из личной практики


Не запросив пеленг с земли, Гагарин не подозревал, что фактический курс истребителя в этот момент равен 70°. На приборной доске указатель УК-3 из-за несогласованного гирокомпаса выдавал ложный курс 210°, а стрелка курсозадатчика, заранее выставленная на курс 320°, оказалась смещённой относительно уплывшей шкалы на 110° вправо (в реальной системе координат — на курс 180°).

При выполнении спокойных, плавных виражей накопленная ошибка гирокомпаса ничтожна и не превышает 1–2 градусов. Столь внушительный «уход» подвижной шкалы — сразу на 140 градусов — однозначно доказывает, что в пилотажной зоне выполнялись энергичные фигуры вращения, а именно «бочки» (к слову, моя любимая фигура пилотажа — «штопорная бочка»).

У неподготовленного читателя может возникнуть закономерный вопрос: на приборной панели ведь установлен автоматический радиокомпас АРК-5, чья стрелка всегда жёстко указывает направление на приводную радиостанцию аэродрома — почему пилот не сориентировался по ней? Дело в эргономике кабины МиГ-15УТИ «старых» серий: на этих машинах указатели курсовой системы и радиокомпаса не были объединены в единый комбинированный прибор, а находились в разных местах приборной доски. В условиях полёта вслепую над облаками это серьёзно усложняло распределение внимания (позже эти конструктивные просчёты ДГМК-3 устранили при создании более совершенных систем ДГМК-7 и ГИК-1).

Гагарин выполнил стандартный доворот вправо на 110°, совмещая курс с треугольником задатчика, в полной уверенности, что идёт в сторону аэродрома Чкаловский. По моей реконструкции, полковник Серёгин из задней кабины его действия уже не контролировал и в управлении не участвовал. Бездействие инструктора и спешку Гагарина, стремившегося вернуться на аэродром, я объясняю резким ухудшением самочувствия Серёгина.

В моём лётном училище со мной приключилась практически идентичная история. Во время отработки высшего пилотажа от перегрузки я на несколько секунд потерял сознание. Очнувшись, не стал ничего докладывать на землю, а руководитель полётов (РП) ни о чём меня не спросил. Я прервал часовое задание, в спешке забыл согласовать гирокомпас после пилотажа и сразу начал разворот по задатчику. В наушниках тут же раздался резкий окрик РП с «лестными» эпитетами и командой: «Согласуй гирокомпас!» Я нажал кнопку «Быстрое согласование. Компас» — подвижная шкала провернулась и встала на место, показав, что аэродром находится совершенно в другой стороне. И это произошло со мной в ясный день при отличной видимости земли, на самолёте с более совершенным ГИК-1. У Гагарина ни видимости земли, ни подсказки с командного пункта не было.

Вход в облачность, иллюзия кабрирования и загадка замерших стрелок


Итак, МиГ-15УТИ начал снижение по прямой с неизменным курсом 180°, приближаясь к верхней кромке облаков. В авиации действует незыблемое правило: перед самым входом в облачность лётчик обязан заранее перенести взгляд в кабину и полностью перейти на пилотирование по приборам. Если в момент попадания в сплошную пелену внимание отвлечено, у пилота мгновенно может возникнуть вестибулярная иллюзия — ложное ощущение положения машины по крену или тангажу.

Авиационная медицина выделяет четыре основных типа пространственных иллюзий: пикирование, кабрирование, крен и вращение. В начале 1980-х годов мне самому довелось испытать при входе в облачность сильнейшую иллюзию вращения. Спасло то, что управление в тот момент держал левый пилот. Это состояние накрывает мгновенно: приборы словно перестают существовать, а вестибулярный аппарат заставляет руки инстинктивно «выправлять» самолёт — ощущение по-настоящему жуткое.

За прошедшие десятилетия исследователи выдвинули множество кабинетных версий о том, как истребитель оказался в крутом пикировании, — от уклонения от метеозонда или пролетавшего рядом сверхзвукового перехватчика до срыва в штопор. Но глазами лётчика-практика эти гипотезы не выдерживают проверки:
  • 1. Несостоятельность версии о штопоре. МиГ-15УТИ — самолёт устойчивый, но при выводе из штопора вслепую, в облаках, прекращение вращения может произойти на любом произвольном курсе из 360 градусов. Между тем после разворота в зоне машина Гагарина снижалась по прямой с курсом 180°.
  • 2. Расчёты вертикального профиля полёта. Метеоразведка зафиксировала верхнюю границу облачности на высоте 1500 метров, а нижнюю — на 600 метрах. Столкновение с землёй произошло на скорости около 670 км/ч. По точным баллистическим расчётам специалистов, разогнаться до такой скорости самолёт мог только при переходе в крутое пикирование с высоты порядка 1200 метров, что целиком укладывается в мою реконструкцию. Я полагаю, что при входе в плотную облачность у Гагарина возникла мощнейшая иллюзия кабрирования — вестибулярный аппарат обманул его, создав ощущение, будто истребитель резко задирает нос вверх. Обладая великолепной реакцией, Юрий Алексеевич рефлекторно отдал ручку управления от себя, чтобы перевести машину в горизонт. Однако самолёт и без того шёл со снижением, а после этого движения круто устремился к земле, стремительно набирая скорость. Вывести машину массой около 4,5 тонны из такого пике на критически малой высоте шансов уже не оставалось, как не было времени и на катапультирование. Предположение о том, что в последние секунды за спасение машины боролся один Гагарин, я связываю и с положением руля высоты, зафиксированным на обломках: он был отклонён вверх на вывод из пикирования лишь наполовину от максимального угла (на 15–16 градусов из 32 возможных). На МиГ-15УТИ управление рулём высоты было жёстким, безбустерным — без гидроусилителей. При пикировании у самой земли на скорости около 670 км/ч скоростной напор воздуха на оперение становится колоссальным, и нагрузка на ручке управления возрастает до 50–60 килограммов. Приложить такое усилие в одиночку, когда тело вдавливает в кресло перегрузкой, — задача на грани человеческих возможностей. Гагарину элементарно не хватило физической силы добрать ручку до упора. Если бы полковник Серёгин находился в сознании и тянул дублирующую ручку из задней кабины, их совместное усилие могло бы дать дополнительный шанс на вывод машины из пикирования.

Наконец, о последней загадке катастрофы — показаниях приборов, найденных на месте падения. Самолёт врезался в землю с фактическим курсом 185°. Разницу в 5° относительно курса снижения я объясняю возможным отклонением самолёта при ударе о деревья. Стрелки курсозадатчиков УК-3 в первой и второй кабинах замерли на отметках 275° и 285°. Разница в 90 и 100 градусов относительно курса падения поставила следствие в тупик. Поначалу эксперты заподозрили отказ ДГМК-3, но спустя два месяца сошлись во мнении, что виной всему стал обрыв задних амортизаторов гироагрегата при ударе о деревья.

При всём уважении к труду специалистов комиссии, здесь была допущена грубая методологическая ошибка: эксперты смешали два разных физических узла прибора. В воздухе из-за несогласования гироскопа «ушла» подвижная шкала курса (на 140°). А вот стрелки (индексы) курсозадатчиков — это чисто механический узел, который в полёте сам по себе сдвинуться не может: переместить их способно только вращение кремальеры рукой лётчика либо мощнейший инерционный удар о землю. Поэтому отсчитывать смещение замерших стрелок нужно не от курса падения самолёта (185°), а от той отметки, на которую их механически выставили кремальерой, — от курса 320°. Вычитая из 320° зафиксированные на обломках 275° и 285°, мы получаем сдвиг ровно на 45° и 35°. Это абсолютно естественное механическое смещение стрелок от чудовищной перегрузки при ударе о грунт.

По моей версии, к гибели первого космонавта Земли и его инструктора привело наложение факторов: внезапного недомогания командира, спешки второго пилота, несогласованного после пилотажа гирокомпаса и вестибулярной иллюзии кабрирования в облаках.