Наполеон: война как поиск чужой армии

Перелом наполеоновской эпохи родился не в строю и не в оружейной мастерской. Он случился в самом замысле войны: цель сместилась с провинции на армию противника.

Полководец XVIII века, открывая кампанию, искал на карте крепость. Наполеон искал армию противника. В этой перемене взгляда больше содержания, чем в любой отдельной тактической находке эпохи. Русский военный теоретик Александр Свечин, чья «Стратегия» вышла в 1920-е годы, столетие спустя сформулирует, что Наполеон порвал со стратегией измора, войной на истощение, которая избегает решающего боя. Формула точна, и суть её – в смене цели, а не приёма: менялось не то, как воюют, а то, ради чего дают сражение. Прежде война велась за пространство и медленно перетекала от одной осаждённой стены к другой. Теперь она искала противника, чтобы его уничтожить.

Три линии сходятся

Бонапарт не вышел на пустое поле. К началу его кампаний в европейском военном деле сошлись три линии развития, тянувшиеся десятилетиями, и каждую протянул не он.

Первой стала массовая армия. Французская революция вывела на поле боя не профессионалов династического государства, а граждан, призванных по levée en masse, всеобщему набору нации с оружием в руках. Массовая армия означала не только рост численности. Менялась мотивация: солдат шёл сражаться за Отечество, а не за государя, и государство впервые могло опереться на людской и материальный потенциал всего народа. Прусский генерал Герхард Шарнхорст, мозг военных реформ, последовавших за разгромом 1806 года, свяжет с этим саму возможность победы: она достижима лишь там, где научились использовать все ресурсы нации.

Вторая линия – разрушение сословных перегородок. Офицерский корпус революционной Франции набирался по способности командовать. Происхождение перестало что-либо значить: люди скромного рождения выдвигались быстро, и сам Бонапарт оказался едва ли не самым ярким тому примером. Армия получила командиров, отобранных за умение мыслить и действовать.

Третьей линией шла военная мысль. Ещё до революции теоретики корили кабинетную войну за осторожность и приверженность кордонной стратегии, когда войска растягивались вдоль границы и вели борьбу на истощение, охотясь за крепостями вместо полевой армии противника. Граф Жак-Антуан-Ипполит де Гибер, французский военный писатель, чьи трактаты читала вся образованная Европа, настаивал на мобильной войне, на колоннах и лёгкой пехоте, на дивизионной организации, дающей соединениям самостоятельность. К этому добавился технический сдвиг: артиллерия становилась легче и подвижнее, калибры стандартизировались, появлялась конная артиллерия, способная сопровождать наступление. Орудие переставало быть принадлежностью обороны и осады.

Наполеон застал все три линии уже протянутыми. Его заслуга – в соединении: он связал массовую армию, подвижную доктрину и мобильную артиллерию в единый замысел. Свечин формулировал это так: революция дала Бонапарту колоссальные моральные и материальные силы, а он нашёл им наилучшее по тем временам применение.

Новая цель

Главная перемена касалась цели. Для многих полководцев предыдущего столетия кампания завершалась взятием крепостей, выгодными позициями, приобретением областей. Сражение оставалось одним из инструментов, и его по возможности избегали: слишком велик риск, слишком неопределённа цена. Наполеон поставил задачу иначе: разгромить вооружённые силы противника и через это сломить его политическую волю.

По сути это был переход от ограниченных целей к решительным: не захват провинций, а полная капитуляция. Немецкий историк Ганс Дельбрюк позже разведёт две стратегии по разным полюсам: стратегию измора, изматывающую противника манёвром и угрозой, и стратегию сокрушения, ищущую развязки в сражении. Свечин во многом наследовал этой дихотомии, и Наполеон в ней – образцовый сокрушитель. И вот неожиданное следствие: переход к сокрушению не усложнил стратегию, а упростил её. Стратегия XVIII века с её кордонами, демонстрациями и манёврами вокруг крепостей была искусством сложных комбинаций. Сведение задачи к одной доминанте (разгрому главной армии) внесло в стратегию обманчивую простоту. Марши, перегруппировки, ложные движения теперь подчинялись подготовке генерального сражения, а после победы следовало столь же последовательное преследование, доводившее успех до политического результата.


Кампании 1805 и 1806 годов показали этот механизм в чистом виде. Война против Австрии была решена под Аустерлицем, где Наполеон в один день разгромил соединённые армии российского и австрийского императоров; война против Пруссии – под Йеной, после которой прусское государство рухнуло за считанные недели. В обоих случаях за сражением шло стремительное преследование, обращавшее военный успех в капитуляцию. Сражение перестало быть эпизодом и стало осью, вокруг которой собиралась вся кампания.

Простота эта, впрочем, имела предел. В Испании, где не было ни единой армии, ни единой столицы, разгром которых решал бы дело, метод буксовал: партизанская война растягивалась на годы и пожирала силы без генерального сражения. А поход 1812 года обернулся катастрофой именно там, где Наполеон искал решительной развязки: противник уклонялся от неё, отступая в глубину, и сокрушать оказалось нечего. Модель работала против собранной армии с уязвимой столицей за спиной. Там, где такой цели не находилось, она давала сбой.

Геометрия превосходства

Допустим, цель ясна – найти и разбить армию противника. Но как одолеть его, если сил меньше? Наполеон сделал ставку на то, что позже назвали центральным положением и внутренними линиями.

Суть проста. Армия занимает позицию между разделёнными силами противника и бьёт их поочерёдно, перебрасывая войска по кратчайшим путям. Пока противник движется по внешнему контуру, огибая центральную группировку, она перемещается внутри, по хорде. Линии связи и маршевые пути выходят короче, и это даёт превосходство на каждом отдельном направлении даже при меньшей общей численности.


Наглядную модель этого расчёта приводит в популярной статье литератор Евгений Агафонов; впрочем, тот же расчёт по плечу и школьному задачнику, без всяких громких имён. Представим армию в девяносто тысяч человек, занявшую центральное положение, и две армии противника по восемьдесят тысяч каждая, разведённые в стороны. В сумме противник вдвое сильнее. Но если он не успевает соединиться, центральная армия обрушивается сначала на одну группировку, затем на другую, и в каждой отдельной схватке её девяносто тысяч перевешивают восемьдесят. Слабейший в сумме оказывается сильнее там, где сходятся войска. Это не строгая теорема, а удобный образ, но смысл он передаёт точно: победа достаётся тому, кто навязывает противнику бой по частям.

Отсюда и принцип, ставший подписью наполеоновской войны: порознь идти, вместе сражаться. Корпуса маршируют по разным дорогам, сохраняя свободу манёвра и облегчая снабжение, но сходятся в одну массу к моменту удара.

Инструмент в деле: 1796 и 1814

Принцип хорош тем, что работает в обе стороны – и в наступлении, и в обороне. Две кампании, разделённые восемнадцатью годами, читаются как зеркальные отражения одной идеи.


В 1796 году в Италии молодой Бонапарт оказался между разобщёнными австрийскими и пьемонтскими силами и повёл дело так, чтобы разбить их порознь, прежде чем они сомкнутся. Здесь центральное положение работало на наступающего: клин между двумя армиями, удар по очереди, никакого ожидания, пока противник соберётся.

В 1814 году во Франции та же геометрия выручала обороняющегося. Соотношение сил было против Наполеона, союзные армии наступали с разных направлений, но он маневрировал между ними, нанося серию частных поражений и не позволяя обрушить на себя совокупную массу. Свечин замечал: даже при общем численном превосходстве противника Наполеон стремился разбить его по частям, умело используя подвижность своих войск. На вид это противоположности: молодой генерал рвётся вперёд, постаревший император огрызается из обороны. Приём, однако, один.

Чем держится система

Оставалось ещё одно, и без него всё перечисленное теряло смысл, – инициатива. Центральное положение даёт преимущество лишь тому, кто диктует темп. Наполеон навязывал противнику свои направления и свои сроки, не оставляя времени собрать силы и выработать собственный замысел. Быстрота маршей, разведка, скрытность, внезапный манёвр заставляли противника отвечать на ходы вместо того, чтобы делать свои.

Всё это держится одно на другом. Цель – найти и уничтожить армию. Инструмент под неё – центральное положение и внутренние линии. И ничего из этого не работает без инициативы, без права задавать темп. Карл фон Клаузевиц, прошедший наполеоновские войны и осмыслявший их до конца жизни, назовёт уязвимое ядро вражеской мощи центром тяжести, и для Наполеона таким центром почти всегда была полевая армия противника. Прежний полководец, взяв крепость, считал, что дело сделано, и уводил войска на зимние квартиры. У Наполеона взятая стена не значила почти ничего: он по-прежнему высматривал на карте армию, потому что уничтожить собирался её.