От династических войн к национальным армиям

Homo bellicosus (человек воюющий) становится гражданином-солдатом

За одно столетие европейские армии разрослись с нескольких десятков тысяч человек до миллионов. И одновременно случилось нечто менее заметное, но куда более важное. Народ, который прежде молча платил налоги и поставлял рекрутов, вдруг превратился в того, к кому обращаются по имени. Отсюда растёт привычное представление: в XIX веке народ сам поднялся с оружием и отобрал войну у королей. Разберёмся, потому что сменилось совсем не то, что подсказывает эта картинка.

Точка отсчёта: война в частных руках

В предыдущей статье цикла «Кто владел войной до государства: рыцарь, дружинник, кондотьер» речь шла о том, что европейское Средневековье выковало особую военную аристократию. Для неё война была профессией, образом жизни и символическим капиталом одновременно. И это, к слову, уже далеко не первый облик нашего Homo bellicosus, человека воюющего. До рыцаря был неолитический рейдер, для которого набег служил обычным способом добычи. Но рыцарь важен тем, что держит войну в частных руках.

Война принадлежит:

• династии;
  
• роду;
  
• феодальному сеньору;
  
• наёмной компании, которая торгует насилием как товаром.
  

Рыцарь воюет за сеньора или за себя. Кондотьер продаёт свою компанию тому, кто больше заплатит. Локальная распря, частная война соседей — обыденность, а не чрезвычайное происшествие. И вот здесь возникает то расхожее представление, которое мы будем разбирать: раз дальше появилась «национальная армия», значит, война перешла от господ к народу. Звучит логично. Но кто совершил первый переворот на самом деле — вопрос, к которому мы ещё вернёмся, и ответ окажется неожиданным.

Монарх забирает войну себе

В XV–XVII веках Европа выходит из мира частных армий. И совершает это корона, власть, действующая сверху, а не бунтующая площадь. Монарх делает то, чего до него не удавалось никому, — начинает монополизировать насилие. Вот и первый ответ на обещанный вопрос: первый переворот совершил не народ, а сама корона.

Путь прост, хотя и дорог. Появляются постоянные полки, которые содержатся на налоги и существуют независимо от текущей кампании. Частные войска и феодальную вольницу либо запрещают, либо ставят под жёсткий контроль. Насилие перестаёт быть товаром на открытом рынке и становится государственной привилегией. Позже социолог Макс Вебер выразит эту суть в короткой формуле: государство есть человеческое сообщество, которое претендует на монополию легитимного физического насилия в пределах своей территории.

Стоит только сразу оговориться: процесс шёл десятилетиями, неровно и с откатами. Наёмничество, каперство, частные военные подряды никуда не исчезли в один день, и государство отвоёвывало монополию медленно, отступая и наступая. Но направление ясное. Историк Чарльз Тилли описал его ещё жёстче: война создавала государство, а государство вело войну. Аппарат, налоги, чиновники, армия росли друг из друга.

А теперь посмотрим, кому принадлежит эта отстроенная военная машина. Ранние регулярные войска — это профессионалы, включая иностранных наёмников, рекруты по принуждению или жребию и офицеры-дворяне. Их верность адресована монарху и его династии. По сути, это двор, надевший мундир: армия принадлежит династии так же, как придворные. Народ и воюет, и платит, а распоряжается войной по-прежнему король — не «страна» и не «нация», а конкретная династия со своим гербом.

Кабинетные войны: народ, о котором молчат

До конца XVIII века европейская война остаётся делом коронованных голов. Историки называют эту эпоху временем кабинетных войн, и название точное. Решения вызревают в дворцовых кабинетах. Цели формулируются на языке династических прав: престолонаследие, разделы владений, брачные союзы. Отсюда и характерные названия столетия — войны за испанское, польское, австрийское наследство. Воюют не страны, воюют дома.

Есть у этих войн одна черта, которую задним числом любят записывать в гуманизм. Армии старались не разорять дотла хозяйство и уклад противника. Но двигала этим бухгалтерия. О милосердии, конечно, говорили, а вот сгорит село или нет, решалось по совсем другой причине. Регулярная армия обходится казне бешено дорого; земля, с которой снимают налоги, — это капитал, и жечь то, что завтра можно обложить податью, попросту невыгодно.

Для обычного подданного война принадлежит миру верхов. Рекрута могут выдернуть из деревни, но он идёт туда объектом повинности или наёмным работником со штыком, а вовсе не гражданином. Никто не объясняет ему смысл кампании в категориях «нации» или «общего дела», ведь таких категорий попросту нет в обиходе. Homo bellicosus этой эпохи либо профессионал долгой службы, либо крестьянин, которого на время оторвали от плуга. Массовой идентичности «мы — народ, ведущий войну» ещё не существует. Народ на войне уже есть, а вот слова, которое сделало бы из него «нацию под ружьём», ещё не придумали.

Революция: у войны появляется имя народа

Перелом наступает в конце XVIII века с Французской революцией. И суть его тонкая: оружие народ брал в руки и раньше, а теперь война впервые заговорила его языком.

Символ поворота — levée en masse, всеобщая мобилизация. Декрет Конвента от августа 1793 года объявлял французов в состоянии постоянной реквизиции до тех пор, пока враги не будут изгнаны с территории Республики. Молодые идут в бой, женатые куют оружие и подвозят припасы, женщины шьют, старики выходят на площади поднимать дух сражающихся. Государство обращается к широким слоям населения впрямую и подаёт службу не как повинность, а как обязанность и честь гражданина.

Здесь проступают все черты будущей национальной армии. Политическая мобилизация: солдату объясняют, что он воюет за народ, за свободу, за Республику, а не за очередного монарха. Массовость: численность армий скачком идёт вверх. Связь службы и гражданства: впервые военная обязанность привязывается к принадлежности к нации, а не к подданству монарху. Заметьте только, кто по-прежнему объявляет мобилизацию и рассылает декреты. Подпись под декретом ставит власть, просто теперь она обращается к гражданину. И вот это обращение изменит очень многое, хотя решает всё то же собрание в столице.

Наполеон: имперская логика на революционном топливе

Фигура Наполеона обычно проходит по разряду «сын революции против старых королей». Приглядимся, и картина окажется куда двусмысленнее. Наполеон соединяет два уровня разом.

С одной стороны, он монарх, и его войны несут все привычные приметы династической и имперской логики: личная власть, престиж, территория, корона для родни. С другой стороны, его армии стоят на массовой мобилизации граждан и революционной традиции «народа в оружии». Отсюда и невиданный прежде масштаб. Отсюда и странное смешение старого с новым: офицерский корпус остаётся заметно аристократичным, хотя и открывается для выдвиженцев, а рядовой всё чаще становится рекрутом-гражданином, призванным как часть населения страны. В одной колонне шагают дворянин и вчерашний крестьянин. Первый по привычке служит императору и короне, второй уже отчасти «Франции» и нации, хотя оба этого различия могут и не замечать.

Меняется и риторика. В ход идут «слава Франции», «судьба Европы», «миссия цивилизации». Война оправдывается национальными и идеологическими категориями, а не только наследственными правами. Для противников Пруссии, России, Австрии это прямой вызов. Чтобы устоять против наполеоновских масс, им приходится реформировать собственные военные системы, расширять социальную базу армий, вводить элементы всеобщего воинского набора. Так рождается норма грядущего столетия: армия — это уже и выражение силы нации, а не только инструмент монарха. Нация толкает эту машину вперёд. А кто её ведёт, вопроса не возникает: Наполеон, чьё имя носит вся эпоха.

Всеобщая повинность: народ равняется армии

В XIX веке «народ в оружии» из революционного исключения превращается в модель. Нагляднее всего это видно в Пруссии. После разгрома от Наполеона реформаторы Шарнхорст, Гнейзенау, Бойен переосмысляют саму основу армии, ставя в её центр идею Volk in Waffen, вооружённого народа. Из этого вырастет германская система всеобщей воинской повинности, а следом потянутся и другие национальные государства Европы.

Ключевой механизм — всеобщая воинская повинность в разных её вариантах. Военная служба объявляется обязанностью каждого гражданина-мужчины. Государство получает возможность быстро поднять под ружьё огромные массы. В политическом языке между «народом» и «армией» ставится знак равенства. Всё это обрастает символикой: лозунги национальной обороны и чести отечества, праздники, памятники, ритуалы, которые связывают войну с национальной принадлежностью.

Армия становится и мощным институтом социализации. Через службу крестьянин и рабочий получают навыки, связи, чувство причастности к большой общности, недаром саму армию называли школой нации. Homo bellicosus меняется радикально. Он больше не военная каста и не наёмник. Это гражданин, который в мирной жизни пашет, точит детали или учит детей, но которого государство заранее числит будущим солдатом.

И вот оборотная сторона, о которой в праздничной риторике говорить не любят. Всеобщая повинность — это сделка. Гражданин получал права и участие в общей судьбе, а отдавал за отечество своё тело и, если понадобится, жизнь. Равенство прав оборачивается равенством повинности. Государство впервые получает законное притязание на каждого мужчину поимённо.

Что на самом деле сменилось

Теперь вернёмся к расхожему представлению, с которого начали: народ поднялся и отобрал войну у королей. Пройдя весь путь, видишь картину почти обратную.

Хозяин войны, если говорить о реальных решениях, не сменился на «народ». Как элиты определяли войну и мир в своих кабинетах, так и продолжили. Сменились две другие вещи — язык и масштаб. Народ, который в эпоху кабинетных войн был безымянным ресурсом, поставщиком податей и рекрутов, остался ресурсом и теперь, но ресурсом, к которому обращаются по имени и от чьего имени говорят. Мобилизуют сверху, как и прежде, но теперь мобилизуют каждого поимённо и каждому объясняют, ради чего он идёт умирать. Численность при этом уходит от десятков тысяч к сотням тысяч и миллионам, а военные и политики начинают мыслить войну как противоборство всей страны, её людей, её хозяйства, её демографии.

Так завершается длинная дорога Homo bellicosus:

• неолитический рейдер, для которого набег — способ добычи;
  
• дружинник и рыцарь, которые живут войной как ремеслом и сословием;
  
• гражданин-солдат, который войной не живёт, но встроен в систему, где она остаётся ожидаемой функцией государства и общества.
  

К концу XIX века гражданин-солдат становится нормой почти по всей Европе. Мужчина по умолчанию числится потенциальным воином, служба входит в биографию как знак социальной полноценности, армия делается массовым социальным институтом. И если снять праздничную позолоту, национальная армия — это не победа народа над войной. Скорее наоборот: война наконец дотянулась до каждого, переписала всех поимённо и повела за собой. Дальше XX век, и там под мобилизацию пойдут уже не только солдаты, но и заводы, лаборатории, женщины и дети, а сама война станет состоянием всего общества. Об этом — в следующей статье цикла.

Список литературы

• Charles Tilly. Coercion, Capital, and European States, AD 990–1990 — о том, как государства Европы строились вокруг войн и армий и как насилие меняло форму: от феодальных дружин к национальным армиям.
  
• Geoffrey Best. War and Society in Revolutionary Europe, 1770–1870 — подробно о революционных и наполеоновских войнах, «народе в оружии» и переходе к массовым армиям XIX века.
  
• Michael Howard. War in European History — сжатый и насыщенный обзор эволюции войны в Европе: от рыцарей к национальным армиям и далее.
  
• John A. Lynn. Bayonets of the Republic: Motivation and Tactics in the Army of Revolutionary France — о том, как революционная Франция превратила подданных в граждан-солдат и что реально двигало людьми в бою.
  
• Eric Hobsbawm. The Age of Revolution / The Age of Capital — широкий взгляд на то, как революции, индустриализация и национализм изменили природу войны и армии.
  
• Л. Б. Вишняцкий. Война до истории — эволюционная перспектива от древнейших форм насилия к войнам государств; полезен для понимания образа Homo bellicosus через весь цикл.