От редута к натиску: русская полевая школа Румянцева и Суворова

Полтавское поле 1709 года было устроено заранее: цепь редутов, батареи, укреплённый лагерь. Пётр I заставил шведов идти туда, где их ждали. Через шестьдесят лет тот же принцип, заранее подготовленное пространство боя, работал уже в наступлении, только роль укреплений взяла на себя подвижная пехотная формация. Русская пехота выходила против кратно больших сил и побеждала. О том, как оборонительная модель Полтавы превратилась в наступательную доктрину, и пойдёт речь.

Место в серии и рамка чтения

В предыдущей статье серии, «Мориц Саксонский: как переосмыслить войну линий», речь шла о том, как немецкий принц на французской службе превратил линейную тактику в инструмент манёвра: колонны, смешанные порядки, стремление насытить поле боя опорными пунктами. До того мы разбирали Фридриха II как прусский ответ на уроки Полтавы: у Фридриха война линий достигла предельной огневой упорядоченности. Теперь центр тяжести смещается в Россию, к Петру Румянцеву и Александру Суворову.

Сразу оговорюсь: линия «Полтава — Румянцев — Суворов» — это моя рабочая гипотеза, а не общепринятая версия. Историки чертят связи и иначе: через инженерную школу, через реформы регулярной армии, через прусские и австрийские образцы. Прямое влияние полтавской модели на румянцевские каре — скорее аналогия, чем доказанная преемственность, и я не выдаю её за большее. Меня интересует один вектор: как русская практика перевела оборонительный успех Полтавы в наступление. Проверять эту догадку придётся тем же способом, каким она строится, — датами, числами, именами, документами.

Примеры я подбирал специально. Ларга и Кагул показывают наступление меньшими силами и переход от линии к каре. Козлуджи, Рымник, Измаил и Швейцарский поход дают четыре разных театра — степь, поле, крепость и горы — и позволяют проверить, остаётся ли метод единым при смене условий.

Полтавский урок и задача века

Полтава чаще вспоминается как разгром шведской армии, но для военной мысли она ценнее как модель организации боя. В ней соединились три составляющие.

• Инженерная организация поля: редуты и укрепления, увязанные с рельефом, навязывали противнику невыгодный маршрут.
  
• Связка огня и позиции: артиллерия и пехота работали с заранее подготовленных пунктов, а не сходились в чистом поле.
  
• Дисциплина и управляемость: армия держала строй под ударом и переходила в контратаку в нужный момент.
  

Всё это логика оборонительного перелома. Укреплённая армия принимает удар, истощает атакующего и отвечает движением. Редут здесь служит физической точкой опоры, за которую держится вся конструкция.

Задача второй половины XVIII века ставится зеркально. Уроки нужно перенести в наступление: научиться устраивать поле боя так, чтобы меньшие силы могли атаковать численно превосходящего противника, не имея времени рыть редуты. Ответом станет подвижная точка опоры, сначала каре у Румянцева, затем колонна и марш у Суворова.

Румянцев и негативный урок Пруссии

Наступательную идею Румянцев вырабатывает, глядя на чужую линию, прусскую. Школу он проходит в Семилетней войне, где доминирует фридриховская система залпового огня.

При Гросс-Егерсдорфе в 1757 году русская армия в тяжёлом бою одерживает верх над пруссаками, и роль Румянцева здесь одна из решающих. В критический момент он по собственному почину выводит из леса несколько пехотных полков резерва и бьёт во фланг наседающему противнику, ломая ход боя. Этот поступок стоит запомнить: инициатива, взятая на себя вопреки выжидательной норме, станет позже сердцевиной его тактики. Бой при этом обнажает и другое: стойкость русского солдата соседствует с уязвимостью тяжёлой, плохо управляемой линии в лесистом и болотистом рельефе, где непрерывный фронт рвётся сам собой. При Кунерсдорфе в 1759 году русско-австрийская армия громит Фридриха II, но ценой огромных потерь и общей неуправляемости сражения.

Для будущего Румянцева-Задунайского это негативный ориентир. Он видит, как эталонная линия ломается под давлением местности, артиллерии и хаоса, и начинает искать другое устройство боя, где части действуют сами по себе, а не зависят от целостности одного растянутого строя. Фридрих довёл линию до совершенства, а Румянцев вынес из встречи с ней вывод о её пределах.

Ларга и Кагул: наступление меньшинством

Наступательная тактика рождается в кампании 1770 года против Османской империи и Крымского ханства. Здесь Румянцев заменяет непрерывную линию системой подвижных дивизионных каре.

7 (18) июля 1770 года у реки Ларга, левого притока Прута, Румянцев имеет около 38 тысяч человек и 115 орудий. Против него стоят примерно 15 тысяч турецкой пехоты и до 65 тысяч крымской конницы под командованием Каплан-Гирея. По совокупной численности противник превосходит русских примерно вдвое, а по коннице ещё заметнее. Контраст не только числовой: регулярная европейская пехота с артиллерией против массы степной конницы, привычной к открытому манёвренному бою.

Тут нужна поправка. Каре против кавалерии не было русским изобретением, это общеевропейская практика XVIII века, отработанная и в австро-турецких войнах, и в западных кампаниях. Новизна Румянцева не в самой фигуре, а в том, как он ею распорядился: раздробил единый большой квадрат на несколько дивизионных, придал им подвижность и заставил не обороняться, а наступать. Именно это отличает его от привычного оборонительного каре.

Румянцев не окапывается. Он идёт вперёд. Войска движутся колоннами, на поле разворачиваются в каре, прикрытые огнём со всех сторон, а артиллерия держится вместе с пехотой и работает по коннице в упор; в нужный момент часть сил рассыпается в стрелковый строй. Меньшая армия форсирует реку, навязывает бой и ломает превосходящую кавалерию. После восьми часов лагерь противника взят, русские берут 33 орудия и обширные трофеи при минимальных собственных потерях.

Через две недели, 21 июля (1 августа) 1770 года, та же армия сходится с главными силами Османской империи у Кагула. Контраст становится резче. Румянцев располагает примерно 40–50 тысячами, а войска великого визиря Халиль-паши вместе с крымской конницей оцениваются в 90–150 тысяч. Цифры спорны, но принцип очевиден: русские сильно уступают числом, действуют далеко от баз снабжения, на чужом театре.

Схема повторяет Ларгу, но отточеннее. Армия строится в несколько линий дивизионных каре, между которыми оставлены проходы для артиллерии и резервов, и каждый квадрат способен драться сам по себе. Кавалерия противника наталкивается не на сплошной фронт, а на россыпь огневых узлов, которые трудно обойти и прорвать. В нужный момент каре выдвигаются вперёд и бьют штыком под прикрытием пушек. Итогом стал разгром: тысячи убитых, множество пленных, десятки потерянных орудий, бегство командующего.

Каре здесь заменило редут. Полтавская идея опорного пункта осталась, но лишилась земляных валов, и их роль взяла на себя сама формация. Полтава была вершиной организованной обороны. Ларга и Кагул показали, что так же можно наступать, причём меньшими силами.

Румянцев-архитектор: «Обряд службы»

Мало победить, нужно объяснить, как именно, чтобы победу мог повторить другой командир. Свой опыт Румянцев закрепил в наставлении «Обряд службы». Там зафиксированы принципы наступательной войны: не ждать пассивно, навязывать бой, опираться на моральное превосходство атакующего. Там же прописаны предпочтение колонн и каре перед статичной линией, особенно против кавалерии, и требования к подготовке войск: учение манёвру, стрельбе, действиям в разных построениях, развитие лёгких частей и егерей.

Есть в этом наставлении и линия, которую легко принять за бытовую мелочь, — забота о нижних чинах. Румянцев занимается рациональной подгонкой снаряжения, стремится облегчить положение солдата. За этим стоит расчёт: армия побеждает и оружием, и состоянием человека, который им пользуется. Уставший, скверно снаряжённый солдат не выдержит темпа наступления, а без темпа рушится вся тактика.

Значение «Обряда службы» в том, что речь идёт об осознанной школе, доступной другим командирам, а не о разовом озарении одного дарования. Румянцев здесь не импровизатор, а конструктор: он выстраивает форму боя, которую можно передать дальше. Следующий шаг сделает человек иного склада, работавший в той же школе, но перенёсший вес с формы на энергию.

Суворов: от схемы к натиску

Связь двух полководцев не только идейная. Александр Суворов служит под началом Румянцева в русско-турецкой войне и видит вблизи дивизионные каре, наступление против степной конницы, систему подготовки. Позже он высоко оценивает старшего военачальника, и это уважение отзовётся в его собственной доктрине, к которой мы сейчас перейдём.

Уже самостоятельно, при Козлуджи в июне 1774 года, Суворов манёвром громит турецкую армию и приближает конец войны: за Козлуджи вскоре последует мир. Здесь виден его сдвиг: безупречная геометрия каре отступает перед умением быстро нащупать уязвимое место и бросить туда удар.

Свою доктрину Суворов свернул в «Науку побеждать», документ такой же весомый, как «Обряд службы», но написанный афористично. Её ядро — триада «глазомер, быстрота, натиск»: сначала оценить обстановку, затем стремительно сблизиться, затем ударить. Отсюда предпочтение меткого огня и штыка перед долгой перестрелкой и правило, что учение должно быть труднее боя, чтобы в бою солдат действовал без колебаний.

В споре с прусской традицией Суворов отвергает палочную дисциплину и парадную выправку. С европейской практикой он расходится не во всём: колонны, каре, подвижную артиллерию он принимает, а вот муштру ради муштры отвергает. Линия для него не приговор, а лишь один из моментов боя; решает способность быстро перестроиться и атаковать там, где неудобно. И солдата он мыслит не деталью механизма, а участником дела, от чьей выносливости и воли зависит исход.

Четыре театра Суворова: степь, поле, крепость, горы

Единый метод стоит проверить там, где условия несхожи.

При Козлуджи это степь и полевой манёвр. При Рымнике в 1789 году это большое полевое сражение: Суворов командует русско-австрийской группировкой против превосходящей османской армии. Соотношение сил примерно таково: 15–20 тысяч союзных войск против 80–100 тысяч под началом Хасан-паши. Как и у Румянцева, регулярный корпус уступает противнику в числе кратно, но действует Суворов иела, где опорой служит уже сам темп движения.

Контуры русской полевой школы конца XVIII века:

• Приоритет наступления и инициативы над выжидательной обороной.
  
• Гибкие построения — колонны, каре, стрелковый строй — вместо единой жёсткой линии.
  
• Подвижная артиллерия, создающая огневые узлы вместе с пехотой.
  
• Внимание к выучке и состоянию солдата: трудное учение, доверие к командиру, снаряжение под задачу.
  
• Стремление обратить рельеф, время и погоду в средство боя.
  

Полтава дала фундамент. Румянцев выстроил на нём наступательную систему, а Суворов развил её до крайнего выражения. Рядом с русской ветвью стоят прусская линия Фридриха и манёвренная школа Морица Саксонского: три разных ответа на один вопрос о том, как устроена война линий. Насколько прочна цепочка от Полтавы к альпийским перевалам, судить читателю. Проверить несложно, ведь всё это есть в источниках, от полковых ведомостей до самих наставлений.