Мориц Саксонский: как переосмыслить войну линий
Пока Фридрих II доводил линейную армию до предела, французский маршал искал другое решение той же задачи: не выжимать всё из солдата, а так подготовить поле, чтобы его слабость перестала решать исход.
XVIII век задал полководцам один вопрос: как побеждать тонкой линией, где всё держится на синхронном залпе. Фридрих II ответил совершенствованием, превратив прусскую армию в безупречно управляемый механизм. Мориц Саксонский пошёл другой дорогой. Его трактат «Mes Rêveries» («Размышления о военном искусстве»), написанный, по преданию, за несколько дней в лихорадке около 1732 года и изданный лишь посмертно, в 1757-м, предлагает пересобрать самую основу линейной войны.
Мыслитель вместо практика
Мориц Саксонский (1696–1750), внебрачный сын саксонского курфюрста Августа Сильного, вошёл в память Европы прежде всего как командующий, победитель при Фонтенуа в 1745 году. Но его долговременная значимость связана с текстом. «Размышления о военном искусстве», те самые «Rêveries», — попытка описать систематически, как должна быть устроена армия и как ей воевать.
Здесь и начинается содержательное расхождение с прусским путём. Фридрих совершенствует наличное: скорость марша, плотность огня, точность манёвра в жёстких построениях. Морица занимает не столько сам удар, сколько подготовка к нему, то есть где встать, чем прикрыться, чем измотать врага заранее. Как солдат переносит бой? В каком пространстве действует? Как поделить работу между пехотой, кавалерией и артиллерией? Может ли верно выбранное поле возместить нехватку числа или выучки?
Пруссак давит на солдата: муштра, темп, огонь, чтобы выжать из человека всё. Мориц заходит с другого конца. Он меняет не человека, а обстановку, в которой тот дерётся. Фридрих берёт лучший инструмент и добивается от него предела возможного, а Мориц перестраивает среду вокруг инструмента, чтобы человеческие слабости не решали дела. Оба ответа рождены одной эпохой и одним тупиком линейной тактики.
Битва при Фонтенуа, 11 мая 1745 года (фр. La bataille de Fontenoy). Художник: Орас Верне, написана в 1828 году. В центре Мориц Саксонский
Против канона линии
Против чего он идёт, видно из устройства тогдашней войны. Армии сходятся в тонких порядках, где решает залп из мушкетов, поддержанный пушками. Муштра обращает солдата в деталь огневой машины, которая должна работать слаженно. Фридрих довёл эту машину до совершенства, добавив к фронтальному удару косой — тонкий манёвр, требовавший не одной дисциплины, но и точного расчёта на марше. Прусская выучка не сводилась к слепому послушанию, ведь Фридрих довёл линейный канон до его вершины. Именно поэтому Мориц спорит не с ним как полководцем, а с самой системой.
Спорит по трём линиям сразу:
- сомневается в самодостаточности залпа и предлагает шире использовать прицельный огонь одиночного стрелка, а не только строевой;
- выступает за более глубокие и подвижные порядки — ordre profond, «глубокий строй», способный держать удар и маневрировать, а не только стоять и стрелять;
- настаивает, что форма построения должна следовать за местностью, задачей и состоянием войск, а не за привычкой.
Огневую машину он не отменяет. Залп остаётся, но перестаёт быть началом и концом тактики. Он делается одним инструментом из многих, и выбор диктует обстановка, а не устав.
Картина Пьера Лефанта «Битва при Фонтенуа» (1747)
Редут, который нападает
Здесь начинается по-настоящему оригинальная часть — отношение Морица к укреплению и рельефу. В привычной тактике редут был небольшим замкнутым земляным укреплением, за которым укрывали пехоту и пушки; он служил добавлением к линии, её щитом. У Морица редут нападает.
Его расставляют так, чтобы сломать линию движения противника, заставить атаковать под неудобным углом, открыть его фланги и промежутки для огня и контратаки, раздробить фронт на отдельные карманы, где неприятеля бьют поочерёдно. Наступающий теряет темп и вынужден перестраиваться, а делает это по плану, начертанному заранее противником, сам того не сознавая.
То же с рельефом. В обычной войне местность учитывают, но чаще держат фоном: главное — выстроить линию и обеспечить огонь. У Морица поле живёт. Высоты держат артиллерию и обзор, овраги ловят наступающих, леса прячут движение, реки замедляют и рассекают силы врага. Выбрать позицию — уже половина сражения.
В этом ключевое расхождение с Фридрихом. Прусская армия блестяще маневрирует на том поле, что досталось. Мориц хочет выбрать поле сам, причём заранее, так, чтобы его войска имели преимущество без предельного риска. Слабейшая армия получает шанс навязать сильнейшей бой на невыгодном для той рельефе. В этом и расчёт Морица: если войск или выучки не хватает, восполнить нехватку должна местность.
Это историческая карта битвы при Фонтенуа, состоявшейся 11 мая 1745 года во время Войны за австрийское наследство. Карта, созданная Жаном де Бореном (Jean de Beaurain) в 1746 году, детально показывает расположение французских войск под командованием короля Людовика XV против союзных сил. На плане отмечены ключевые позиции, включая деревню Фонтенуа, реку Эско (Escaut) и позиции различных бригад пехоты и кавалерии.
Организм и люди
Из той же логики растёт взгляд на устройство армии. Мориц видит её целым организмом, где рода войск работают в связке. Пехота держит позицию и ведёт огонь. Артиллерия готовит удар, ломает строй, давит на психику. Кавалерия бьёт по расстроенным участкам, преследует и завершает успех. Каждый род работает на общий замысел.
Дальше он делает шаг, значение которого проступит десятилетия спустя: предлагает делить армию на постоянные соединения из разных родов войск, на «легионы», способные действовать самостоятельно. Заманчиво увидеть здесь предвестие наполеоновских корпусов, а то и оперативного искусства XX века. Но это наша ретроспекция, а не прямая линия влияния, ведь этих позднейших понятий Мориц не знал и знать не мог. Верно другое: прусская армия остаётся единым телом в тесных рамках командирской воли, тогда как у Морица части наделены известной свободой внутри общего плана.
Поле боя для него — не только рельеф, но и люди. Дисциплину он зовёт душой армии: без неё сложная расстановка не работает, манёвр обращается в хаос, укрепления стоят без пользы. Он внимателен к быту, бранит вычурные, но неудобные мундиры, ратует за разумное питание, отдых, заботу о здоровье войск. Учитывает мораль: как солдат боится атаковать укреплённую позицию, как действует на строй артиллерийский огонь, как передаётся по фронту успех или поражение соседей.
Этим он отделяется от механистического прусского взгляда. Фридрих требует от солдата послушания и выдержки. Мориц, человек своего века, внимательнее к тому, как солдат ощущает войну. Понятная позиция, опора на укрепления, согласованность действий гасят чувство хаоса. Так он предвосхищает более поздние теории, где мораль и психология войск станут самостоятельным предметом.
Битва при Року (Battle of Rocoux), состоявшаяся 11 октября 1746 года
Между Полтавой и Суворовым
Связь с Полтавой в этой серии не случайна. Битва 1709 года показала Европе, что укреплённая позиция, система редутов, умелое обращение с артиллерией и рельефом ломают агрессивный манёвр даже очень сильной армии. Рухнула вера, что смелая атака и хорошая выучка приводят к победе всегда.
Полтаву Мориц прямо не разбирал. Но его размышления живут в мире, где этот опыт уже есть, и отвечают на вопросы, которые ставили подобные сражения: как сделать оборону деятельной, как обратить укрепления и рельеф в средство нападения, как связать огонь и движение. От манёвра он не отказывается, как консервативные инженеры, но и голую подвижность не превозносит.
В логике серии это делает Морица переходной фигурой между прусской школой Фридриха и русской школой Суворова. Оговорюсь: линия «Полтава — Мориц — Суворов» — авторская ось, а не документально доказанная преемственность. Связи в ней разной прочности: полтавский урок Мориц едва ли осмыслял впрямую, а суворовская параллель типологическая, не родовая. От Фридриха он наследует уважение к дисциплине, манёвру и огню, но выходит за рамки чистой линии: объёмное видение поля, рельеф и укрепления как средство удара, забота о духе и здоровье солдата, тяга к самостоятельным соединениям. У Суворова многие из этих догадок обернутся практикой уже в русской армии и в других условиях, где быстрота, инициатива, работа с местностью и настроением войск заговорят своим языком: «глазомер, быстрота, натиск».
От Полтавы к Суворову менялась не география, а вопрос, который полководец задавал полю боя. Мориц успел его сформулировать раньше, чем на него ответили штыком.
Окончание следует: «От Полтавы к Суворову: русская школа победы».
Информация