Зачем армии понадобился офицер между приказом и строем

В документе, относимом издателями к 1799 году, к операционному плану предписывалось приложить «небольшой чертёж». На нём не требовалось отмечать множество деревень — только главные места и то, что необходимо воину для понимания предстоящего манёвра. Этот лист плохо согласуется с привычным портретом суворовской армии. В портрете есть всадник, сабля, короткое слово перед строем. Карандаш и бумага остаются за рамой. Между тем именно бумага позволяла воле одного человека перестать быть достоянием его голоса.

В предыдущей статье цикла речь шла о трёх исторических слоях русского солдата: суворовском идеале, рекрутском режиме и всесословной повинности. Теперь нужно подняться на одну ступень выше — к человеку, который получал приказ и должен был превратить его в действие роты, батальона или полка. Здесь привычное противопоставление Суворова и Наполеона начинает давать сбой. Командир впереди строя и офицер над картой оказываются двумя сторонами одной службы.

Цейхгауз вместо пьедестала

«Полковое учреждение», составленное Суворовым для Суздальского полка в 1764–1765 годах, сохранилось не в автографе, а в близкой по времени копии. Это нормативный текст: он показывает, чего требовал командир, но не доказывает, что требование повсюду исполнялось. Тем ценнее выбранный в нём масштаб. В центре документа не исключительный подвиг, а ежедневная работа.

Ротный командир обязан знать упражнение и уметь показать его подчинённым. Он наблюдает за хозяйством роты, посещает цейхгауз, принимает рапорты от капральств, а утром и вечером сам докладывает майору. В полк уходят подписанные им недельные и месячные ведомости: о людях, вещах, провианте, прибыли и убыли. Личный пример здесь начинается не в минуту атаки. Он начинается с того, что офицер не поручает другому знание службы, за которую отвечает сам.

Эта система не была мягкой. За незнание следовал арест, за нерадение — взыскание, подчинение считалось таким же основанием службы, как обучение. Но даже строгость должна была иметь служебный адрес. Офицеру предписывалось учить без изнурения, следить за вещами и здоровьем, различать существенную обязанность и пустой обряд. Суворовский командир был близок к солдату не потому, что стоял вне регламента. Он отвечал перед регламентом за то, чтобы тот не остался книгой.

Личный пример не отменял систему. Он делал её убедительной для людей, которым предстояло её исполнить.

Поэтому и тот же документ не выглядит отступлением от суворовского метода. Операционный план следовало разложить по уровням: главная армия, корпус, колонна. Требовались распределение полков, расчёт времени, ясная и краткая переписка. План должны были держать в уме старшие начальники, а вслед за ними — батальонные, эскадронные и ротные командиры. Затем следовала знаменитая формула: «Каждый воин должен понимать свой маневр». А рядом с ней — тот самый небольшой чертёж.

Бертье не был вторым Наполеоном

С французской стороны принято видеть противоположную картину: Наполеон создаёт корпуса, штаб получает сведения, карта превращается в движение нескольких самостоятельных соединений. Армия распределяется по дорогам, но сохраняет возможность собраться для общего удара. Так появляется война масштаба, при котором одного голоса уже недостаточно.

Однако и здесь безличная машина существует главным образом в позднем воображении. Французский офицер и военный историк Жан-Батист Ваше в книге «Наполеон за работой» показывал другую механику. Наполеон принимал решение и диктовал Бертье общий приказ. Аппарат начальника штаба извлекал из него распоряжения отдельным корпусам, регистрировал и рассылал их. Сам император выбирал места складов и госпиталей, рассчитывал марши, вмешивался в подробности. Ваше называл его собственным «директором маршей».

Бертье был незаменим, но не потому, что тайно придумывал кампании за Наполеона. Его искусство заключалось в превращении сжатой воли императора в поток документов, которые можно доставить, прочесть и исполнить. Это различие важно. Наполеоновский штаб умножал возможности одного разума — и вместе с ними его ограничения.

Корпусной командир получал пространство для решения, но нередко не знал замысла целиком. Бертье поддерживал порядок передачи приказов, но самостоятельная оперативная инициатива могла восприниматься как нарушение доверия. Пока в центре находился Наполеон с его памятью, темпом работы и вниманием к расстояниям, система производила впечатление законченной. В руках другого человека тот же аппарат уже не обещал того же результата.

Штаб сделал волю полководца дальнобойной, но не сделал её независимой от полководца.

Именно поэтому русское усвоение французского опыта нельзя свести к копированию. Россия заимствовала не саму идею штаба, а новый масштаб и темп штабной работы. Генерал-квартирмейстер и подчинённые ему офицеры упоминались ещё в петровском Уставе 1716 года. Отдельный Генеральный штаб был учреждён при Екатерине II в 1763 году. Квартирмейстерские чины занимались маршрутами, лагерями, съёмкой местности и картами. Учреждения меняли названия и подчинение, иногда упразднялись и создавались заново, но функция посредника между пространством и приказом существовала до встречи с наполеоновской армией.

После Тильзита появился уже сознательный канал переноса опыта. Пётр Волконский изучал устройство французской армии и её штабов, а в 1810 году возглавил российскую квартирмейстерскую часть. С того же времени в русской армии начали создавать постоянные корпуса; в 1811 году обязанности штабных чинов при дивизиях и корпусах получили отдельное руководство, а учреждения января 1812 года развели квартирмейстерскую и дежурную работу полевого штаба. Эти меры ещё не доказывают, что русский штаб сразу достиг наполеоновской скорости. Они показывают, что масштаб стал другим: прежних отдельных специалистов начали связывать в постоянную систему по уровням большой армии.

Биография в тринадцати графах

Есть ещё один лист, без которого трудно увидеть офицера XIX века. Формулярный список начинался не с характера и не с храбрости. В тринадцати графах фиксировались имя, возраст, происхождение, чины и даты производства, кампании, ранения, награды, изученные предметы, отпуска, судимость и семейное положение. Список сопровождал человека при переводе. Его потеря запускала переписку между полками, потому что без прежнего формуляра становились спорными старшинство, служба и право на производство.

Формуляр был инструментом контроля, а не беспристрастным зеркалом. Его составляли писари, подписывал командир, содержание аттестации зависело от служебной вертикали. Александр Микаберидзе приводит свидетельство, что некоторые офицеры подписывали показанное начальником из страха получить плохую характеристику. Бумага ограничивала произвол памятью документа, но одновременно давала начальнику новый способ влиять на карьеру.

Исследование Дмитрия Целорунго, основанное на 2074 офицерских формулярах участников Бородинского сражения из 1-й и 2-й Западных армий, показывает корпус, не похожий на единый дворянский портрет. Дворяне составляли 86,5 процента выборки; 13,3 процента происходили из солдатских и обер-офицерских детей, духовенства, крестьян, купцов, мещан и других групп; для 0,2 процента сведений не было. Выборка не равна всей армии, но она не оставляет места ни легенде о совершенно закрытом сословии, ни обратной легенде о равенстве путей.

Александр Микаберидзе прямо указывает, что его аналитические таблицы преимущественно опираются на работу Целорунго. Для того же корпуса из 2074 формуляров он приводит 1061 запись только об умении читать и писать — 51,2 процента выборки. Военные науки были указаны у 61 человека, или 2,9 процента, тактика — у семерых, то есть у 0,3 процента. Формуляр не был экзаменом и давал неравномерную, скорее нижнюю оценку знаний. Но даже такая запись показывает, насколько редко специальная подготовка попадала в бумажную биографию офицера. Средняя цифра к тому же скрывает различия родов войск. Выпускниками кадетских корпусов были 67,6 процента артиллерийских офицеров этой выборки и 21,6 процента офицеров регулярной пехоты. Даже квартирмейстерская часть начала века ещё не представляла собой однородную академическую элиту.

Так формуляр обнаруживает главное противоречие раннего офицерского корпуса. Дворянская честь, полковая репутация, патронаж, старшинство, вакансия, экзамен и боевое отличие действовали одновременно. Офицер мог выйти вперёд в решающий момент и годами ждать очередного чина. Мог знать французский и не изучать тактику. Мог получить образование, но оказаться не готовым к полковой жизни. Мог иметь опыт и не суметь доказать его без правильно заполненного листа.

Когда знание стало службой

В институциональной истории Николая Глиноецкого Императорская военная академия, открытая в Санкт-Петербурге 26 ноября 1832 года по старому стилю, должна была готовить офицеров к службе Генерального штаба и распространять военные знания в армии. Две части этой цели не совпадали полностью. Первая создавала узкую профессиональную группу. Вторая предполагала, что её язык — тактика, стратегия, военная история, геодезия, топография, фортификация и служебное письмо — будет проникать дальше штабных кабинетов.

Академия не превращала выпускника в готового распорядителя армий. Офицер проходил вступительные испытания, учился читать ситуационные планы и карты, составлял военные описания, журналы и донесения. После выпуска он мог вернуться в полк сверх комплекта и ждать вакансии, оставаясь причисленным к Генеральному штабу. Диплом создавал профессиональный маршрут, но не отменял строевой службы, старшинства и начальственной оценки.

Во второй половине века профессиональное образование вышло за пределы небольшой штабной группы. Юнкерские училища дали линейной армии массовый канал подготовки офицеров. По своду Дмитрия Пономарёва, в 1864–1877 годах они выпустили 11 536 человек; в 1880-е годы через них проходило 74 процента офицерского пополнения армии, в 1890-е — 80 процентов. Эти числа относятся прежде всего к линейным частям и не описывают гвардию, которая сохраняла особый социальный и материальный отбор.

К концу века офицерский корпус стал менее однородным по происхождению, но не перестал быть корпорацией. Новый офицер усваивал устав и тактику, а вместе с ними язык чести, полковую память, правила поведения в собрании, отношение к товарищу и начальнику. Дворянская норма могла воспроизводиться уже без дворянского происхождения. Школа давала профессиональный минимум, полк — социальную форму.

Честь получает номер приказа

Самое странное соединение старого жеста и новой процедуры возникло в 1894 году. Приказ по Военному ведомству № 118 передал разбирательство офицерских ссор суду общества офицеров. Суд должен был сначала определить, возможно ли примирение без ущерба достоинству и традициям части. Если нет, поединок признавался единственно приличным способом удовлетворения оскорблённой чести. Отказавшемуся давалось две недели; затем командир мог представить его к увольнению без прошения.

Так дуэль, которую легко принять за пережиток частного сословного мира, получила подсудность, протокол, срок и вертикаль доклада. Здесь работал уже другой механизм. Суд не передавал вниз волю командира, а сам производил обязательное для офицеров корпоративное решение. Бюрократия не переводила приказ в действие — она превращала кодекс чести в институт. Результат был противоречив. Полковая корпорация получала средство охранять репутационную норму, но вместе с ним — власть решать, какое оскорбление требует риска жизни.

То же противоречие видно в военной администрации шире. Бумажная система могла плодить дублирование и показуху, но реформа не обязательно означала добавление новых бумаг. Согласно реконструкции Скотта Андерсона, основанной на отчёте Военного министерства за 1870 год, после передачи полномочий округам входящая корреспонденция центрального аппарата сократилась на 40 процентов, исходящая — на 35, а персонал — более чем на 500 офицеров. База сравнения в доступном пересказе не раскрыта, поэтому цифры требуют осторожности. Но механизм понятен: иногда профессионализация состояла не в том, чтобы написать ещё один рапорт, а в том, чтобы устранить лишнего адресата.

Лист между двумя людьми

Русский офицер XIX века не стал штабистом вместо героя. В минуту боя от него по-прежнему требовались решительность, личный пример и способность отвечать за людей. Изменилась длина цепи, которую связывал его поступок. Ротный командир принимал рапорт и докладывал майору. Квартирмейстер превращал пространство в маршрут. Академический выпускник составлял описание и диспозицию. Полковой командир подписывал формуляр. Суд общества офицеров превращал кодекс чести в процедуру и собственное обязательное решение.

Офицер связывал два разных механизма. В строю и штабе он переводил замысел в приказ, приказ — в движение, действие — в донесение, опыт — в знание для следующего человека. В офицерской корпорации он участвовал в учреждениях, которые уже сами производили обязательную норму. Перевод мог быть неточным, пристрастным и запоздалым; институциональное решение — формальным или жестоким. Но без первого личная воля заканчивалась там, где переставал быть слышен голос начальника, а без второго корпорация не могла навязать собственные правила даже своим членам.

Небольшой чертёж из того же документа поэтому не лежит по другую сторону от сабли. На нём видно, куда должен был дойти приказ после того, как полководец уже принял решение. Следующий текст проверит эту систему в её главной русской лаборатории — в кампании 1812 года, где рядом оказались императорские планы, полевые штабы, личная инициатива и дороги, на которых бумага встречалась с исполнением.

Литература

• Суворов А. В. Полковое учреждение // А. В. Суворов: сборник документов. Т. I. — М.: Воениздат, 1949.
  
• Суворов А. В. Замечания о доведении плана действий до каждого начальника и рядового солдата // А. В. Суворов: сборник документов. Т. IV. — М.: Воениздат, 1953.
  
• Глиноецкий Н. П. Исторический очерк Николаевской академии Генерального штаба. — СПб.: Типография Штаба войск Гвардии и Петербургского военного округа, 1882.
  
• Глиноецкий Н. П. История Русского генерального штаба. Т. I: 1698–1825. — СПб., 1883.
  
• Целорунго Д. Г. Офицеры и солдаты российской армии эпохи Отечественной войны 1812 года: социальные портреты и служба. — Бородино, 2017.
  
• Mikaberidze A. The Russian Officer Corps in the Revolutionary and Napoleonic Wars, 1792–1815. — New York: Savas Beatie, 2005.
  
• Vachée J.-B. Napoleon at Work / translated by G. Frederic Lees. — London: Adam and Charles Black, 1914.
  
• Ponomareff D. Political Loyalty and Social Composition of a Military Elite: The Russian Officer Corps, 1861–1903. — Santa Monica: RAND Corporation, 1977.
  
• Anderson S. P. The Administrative and Social Reforms of Russia’s Military, 1861–1874. — University of Oregon, 2010.
  
• Приказы по Военному ведомству за 1894 год. — СПб., 1894. Приказ № 118.