Командир полка. Часть 2. Вспомнил про икону – и взлетел!

Командир полка. Часть 2. Вспомнил про икону – и взлетел!

Владимир Алексеевич Господ

В Афганистане трагическое и комическое было так перемешано между собой, что иногда трудно было отделить одно от другого. Например, нам однажды поставили задачу эвакуировать разведчиков. Они попала в засаду, половину роты «духи» положили, погиб комбат. Я забирал легкораненого командира роты, лейтенанта. А лейтенант – только после училища, ему двадцать два года всего. И вот картина эта до сих пор перед глазами стоит: уже на аэродроме сидит на земле этот лейтенант, плачет от горя, что друзей потерял, и от счастья, что сам жив остался… Но говорит: «Мне комдив сказал: молодец, Саня, я на тебя представление на Орден Красного Знамени напишу за то, что ты остатки роты вывел из боя». И он в общем-то довольный, что раненый, но живой. А ещё более довольный и гордый, что ему командир дивизии лично сказал, что представит к Красному Знамени.

Надо понимать, по какому принципу в Афганистане награждали. Очень большие начальники получали орден Ленина или орден Красного Знамени. Все остальные получали Красную Звезду. Совершает боец следующий подвиг, пишут на Красное Знамя, дают всё равно Звезду. Ещё один подвиг – всё равно дают Звезду. У меня был земляк из Воронежа, командир разведроты. И на орден Ленина представляли, и на Героя Советского Союза. А в конце концов всё равно получил три Красных Звезды.

Очень часто мы обеспечивали бомбо-штурмовые удары. Обычно это выглядело так. Приходит местный житель и закладывает «хадовцам» (ХАД. Афганская контрразведка. – Ред.) «духов»: в таком-то кишлаке такая-то банда тогда-то будет сидеть за таким-то дувалом. «Хадовцы» передают эту информацию нашим советникам, те её анализируют и обобщают. Вся эта тайная работа, естественно, происходит без нас. А на выходе принимается решение о нанесении бомбо-штурмового удара по конкретному дувалу, где должны находиться бандиты. Мы должны обеспечить целеуказание для штурмовиков и бомбардировщиков, а потом осуществить объективный контроль результатов удара.

Назначалось время, когда мы должны забрать с конкретной площадки местного предателя, который должен показать, где нужно отработать. Район и кишлак обычно знали заранее. Но конкретный дом, где сидят «духи», этот предатель должен был показать уже на месте.

Садимся на площадке. Подъезжает уазик со шторками на окнах. Выходит наш капитан или майор, который работает советником в этом районе, и выводит шпиона, у которого на голове колпак. Это для того, чтобы его никто не опознал издалека. Оба садятся к нам в вертолёт, и мы идём к месту встречи с нашими самолётами. Потом уже вместе с ними – к нужному кишлаку.

Делаем первый проход над кишлаком, и предатель пальцем показывает на дувал, где бандиты сидят. Рассказывает: там пулемёт, ещё там пулемёт, и там ещё пулемёт… В грузовой кабине у нас стоял огромный фотоаппарат. Открываем нижний люк и фотографируем то, что было до удара. В это время штурмовики или бомбардировщики ходят по кругу на высоте три-четыре тысячи метров. Эта высота считалась оптимальной, чтобы по ним не отработали из ПЗРК или из стрелкового оружия. «Стингеры», которые бьют на три тысячи пятьсот метров, появились позже. Самолёты плюс ко всему ещё и нас прикрывают. Если по вертолётам начинают работать с земли, то они должны подавить огневые точки.

Второй заход мы делали уже для целеуказания. Для этого мы использовали светящиеся авиационные бомбы. Обычно их на специальных парашютах сбрасывают ночью над полем боя, чтобы его подсветить. На парашюте бомба опускается в течение нескольких минут. А в Афгане вот что придумали. От такой бомбы отрезали парашюты (мы их, кстати говоря, использовали как наволочки, простыни или как ковры вешали на стены) и сбрасывали её уже без парашютов. От удара о землю взрыватель срабатывает и бомба горит на земле. С воздуха видно её очень хорошо. Но, конечно, точно сбросить бомбу наши штурманы – а это были молодые лейтенанты – не могли. Поэтому дальше мы должны были наводить самолёты уже относительно этой горящей бомбы. Говорим истребителям или штурмовикам: «Видите САБ?». – «Видим». – «От САБа на юг видите дерево?». – «Видим». – «От дерева слева дувал видите?». – «Видим». – «Это цель». – «Всё понятно, работаем».

Дальше я набираю высоту четыре с половиной тысячи метров. Теперь моя главная задача – подобрать лётчика, если кого-то вдруг собьют. А самолёты становятся в круг и по очереди вываливаются из этого круга для работы по дувалу. После того, как они закончили, я захожу снова и фотографирую результаты удара.

Где-то через год после того, как мы прибыли в Афган, меня назначили командиром звена. Все лётчики у меня в звене были старше и по возрасту, и по опыту. Но они сказали: «Ты училище с золотой медалью закончил, хочешь поступать в Академию… Поэтому пусть ставят тебя». Но тут почти сразу же возникла ситуация, из которой я едва-едва вышел живым.

Когда я отправился в Афганистан, то, как и подавляющее большинство своих товарищей, в Бога не верил. Мама в детстве крестила меня втайне от отца. Он у меня никогда не был рьяным коммунистом, но атеистом был всегда. Он и сейчас атеист. Маму частенько ругал, когда она куличи пекла и яйца красила на Пасху. И нас с братом за это дело гонял. Но когда я уезжал в Афган, его мама, Дарья Ивановна, дала мне маленькую иконку Николая Угодника и сказала: «Когда тебе будет тяжело, он тебе поможет. Ты его попроси – Николай Угодник, Божий помощник, спаси и помоги!». А я и понятия не имел, что есть какой-то Николай Угодник. Ведь, как и папа, я тоже был коммунистом. Я ей: «Бабуля, да ты что?.. Я ведь секретарь партийного бюро, практически представитель ЦК КПСС в нашей эскадрилье! А если у меня эту икону там увидят?». Она: «Ничего, Вова, пригодится. Зашей её куда-нибудь в воротничок». Я и зашил иконку в воротник комбинезона, как она просила.

Очень долго я не вспоминал об этой иконке. Однажды, почти сразу после моего назначения командиром звена нам ставят задачу на высадку десанта из тридцати шести бойцов на площадку Бану. Звено у меня было усиленное, из шести вертолётов.

Очень важно было правильно вертолёты распределить. Все в эскадрилье были в курсе, какие вертолёты сильные, а какие – слабые. Они только с виду все одинаковые. На самом деле какой-то вертолёт более старый, у какого-то двигатели послабее. Я говорю: «Я иду на вертолёте…». И все ждут, что я скажу: возьму себе самый сильный или самый слабый. Я знал, что если я возьму самый сильный, ребята скажут: «Ну ты, командир, обнаглел!.. У тебя же первая обязанность – забота о подчинённых!». И я, чтобы показать эту заботу, говорю: «Беру себе шестнадцатый борт». Это был самый слабый вертолёт. Все оценили мой поступок: «Молодец!». Говорю: «Десантников делим поровну, по шесть человек на каждый борт». Вообще МИ-8 может взять двадцать четыре десантника. Но высадка производилась на высоте две тысячи пятьсот метров. И мы подсчитали, что на этой высоте при такой температуре воздуха мы сможем взять на борт только по шесть бойцов.

Десантники загрузились, мы вырулили на полосу. И тут один борт у нас отказывает. Лётчик мне: «Я заруливаю». Отвечаю: «Заруливай». Он заруливает на стоянку. А у меня в вертолёте сидит командир роты, старший этого десанта. Я ему: «У нас один борт выпал, летим без шести бойцов». Он мне: «Командир, да ты что?.. Ты меня без ножа режешь! У меня же каждый номер расписан. Мы-то думали, что вы высадите семьдесят человек, а нас и так всего тридцать шесть! Распредели этих шестерых по оставшимся бортам». Я: «Да мы не потянем!..». Он: «Нет, без этих шести я не могу, вообще не полечу».

Я ставлю своим задачу взять ещё по одному бойцу. Вертолётов пять, десантников шесть. Один остаётся. Я-то знаю, у кого самый мощный борт. Говорю ему: «Четыреста сорок первый, шестого возьми себе». Но вслух про то, что у кого-то самый сильный борт, у нас не принято было говорить. Он отвечает: «Командир, это что? Такая вот забота о подчинённых? Ты командир, ты и бери себе лишнего». Я: «Хорошо, отправляй его ко мне». И получилось, что у всех по семь человек, а у меня на самом слабом вертолёте – восемь». Мы пошли на высадку десанта.

Подходим к вершине горы, там маленькое плато. «Духи» поняли, что мы собираемся высаживать десант, и начали по нам работать. Я захожу первый, подгашиваю скорость и… вертолёт начинает проваливаться, не тянет. Разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и ухожу на повторный круг. Говорю: «У меня не тянет. Заходите, высаживайте». Все четверо зашли и сели с первого раза. Я делаю повторный заход – опять не тянет, ещё один заход – всё равно не тянет… А у нас такой порядок: мы все вместе пришли, все вместе должны уйти. Не может быть, чтобы они ушли, а я один остался. А тут ещё идёт активное противодействие с земли, духи бьют. Мои мне говорят: «Четыреста тридцать девятый, ну когда ты наконец-то сядешь?..». Отвечаю: «Мужики, сейчас сяду».

И тут я понял, что сесть я не смогу, потому что это против всех законов аэродинамики. По идее, я должен был дать команду: «Четыреста тридцать девять, посадку произвести не могу. Вертолёт перегружен, ухожу на точку». И мы все уходим, оставив на горе десант без командира.

Теперь представьте себе: все мои подчинённые сели, а я, только что назначенный командир звена, один не сел. И я возвращаюсь в Кундуз с командиром десанта на борту. Тут я понял, что не уйду, потому что просто этого не переживу. Ведь надо будет на аэродроме прямо у вертолёта пускать себе пулю в лоб от позора. Ещё я понял, что и сесть я тоже не могу. Вот тут я и вспомнил бабушку. Взялся рукой за воротник, где была зашита иконка, и сказал: «Николай Угодник, Божий помощник, спаси и помоги!». К тому времени я выполнял уже то ли четвёртый, то ли пятый заход (ещё удивлялся, как это до сих пор меня не сшибли!). И неожиданно у вертолёта появилась какая-то дополнительная аэродинамическая сила – Божественная. Я сел, мы высадили десант, и он выполнил задачу. Именно тогда в Бога я и поверил. И лично для меня стала очевидной простая истина: среди тех, кто был на войне, атеистов нет.

Был ещё один случай, когда Николай Угодник мне помог так явно, что не увидеть этого было нельзя. Мне с ведомым надо было эвакуировать группу спецназа после выполнения задачи. Спецназовцы на пупке горы (высота была около двух тысяч метров) зажгли оранжевые дымы – обозначили место посадки. Я подсел. Подходит командир группы, старший лейтенант, и говорит: «Командир, у меня солдат сорвался в пропасть». И показывает на котлован у склона горы. Ширина этого котлована в этом месте метров сто. Когда спецназовцы на гору поднимались, один боец упал вниз и поломался. Лежит он на глубине от вершины горы метров семьдесят-восемьдесят. Кричит, стонет, ему больно, хотя и укол промедола он сам себе уже сделал.

Меня старлей просит: «Сядь туда, забери бойца». Я: «Я туда не сяду, потому что потом оттуда я не взлечу. Доставайте его сами». Он: «Да пока мы альпинистское снаряжение наладим, пока будем спускаться, пока будем с ним подниматься… Это очень долго». А тут ещё начало темнеть, солнце садится.

В 1984–1985 годах мы ночью в горах не летали. Оставаться ночью на площадке мы тоже не можем, потому что кругом – «духовский» район. Спецназ, пока пешком ходил, себя не обнаружил и вышел к месту эвакуации скрытно. Но когда они зажгли дымы, и ещё вдобавок прилетела пара вертолётов, «духам» стало ясно, что к чему; потому их можно было ожидать в любой момент.

Тут надо объяснить, почему вертолёт вообще летает. За счёт вращения винтов он воздух сверху нагнетает вниз и создает под собой область более высокого давления, чем сверху. Так происходит, когда воздух вокруг, как говорят вертолётчики – «спокойный». Если же лопасти прогоняют через несущий винт воздух возмущённый, «плохой», то необходимой разницы давления не получается. А при посадке в этот котлован вертолёт гонял бы тот воздух, который отражался бы от земли и стенок котлована. То есть после посадки машина очутилась бы в окружении возмущённого воздуха. Взлететь в таких условиях нельзя.

Поэтому говорю старшему лейтенанту: «Я туда не сяду, потому что я там и останусь. Доставайте его сами». Они начали готовить снаряжение. Вниз полез сам старлей. Но солнце садилось, все торопились, и снаряжение готовили в спешке, так что срывается и падает в яму уже сам командир. Теперь их там лежат уже двое. Правда, старлей себе только ногу поломал. А у солдата, как потом оказалось, травма была очень серьёзная – сломан позвоночник.

Сесть на этом пупке больше негде. Мой ведомый ходит по кругу над нами и заодно смотрит, чтобы «духи» незаметно не подошли. Я, хотя и с тяжёлым сердцем, говорю бойцам: «Садитесь в вертолёт, уходим. Иначе все здесь останемся». Они: «Мы без командира не полетим». И я хорошо понимаю, что по-человечески они правы!.. С одной стороны, я не могу их здесь оставить, потому что мы их уже засветили своими вертолётами. Но, с другой стороны, если мы уйдём без них, то и этим на горе – крышка, и тем, которые внизу – тоже. Их потом просто забросают гранатами.

Другого выхода не оставалось: и я опустился в эту яму. Борттехник с «праваком» затащили в кабину старлея с солдатом. Но, как я и предполагал, вертолёт вверх не летит… (Недаром практическую аэродинамику мне в училище преподавал сам полковник Ромасевич, легенда аэродинамики, – автор практически всех учебников по этой так до конца и не понятой курсантами науке.) Беру «шаг» – вертолёт дергается, но не отрывается от земли. И тут я опять вспомнил про икону – и взлетел!..

Потом я двенадцать лет командовал вертолётным полком. И все двенадцать лет я на первых занятиях по аэродинамике говорил молодым лётчикам: «Есть законы аэродинамики. Но есть ещё высшие, Божьи, законы. Хотите верьте, хотите – нет. Но только они объясняют те ситуации, когда при абсолютной безнадежности с точки зрения физики человек всё равно выходит из безвыходного положения».

Как-то почти перед самым отъездом из Афганистана сидели мы на площадке около горы Джабаль. Это недалеко от Кабула. Как обычно, мы обеспечивали боевые действия своей 201-й дивизии. Всегда была так называемая «пара комдива», которая каждый день назначалась командиром эскадрильи. Это пара вертолётов, которая работает непосредственно по распоряжению командира дивизии. Он сам на командном пункте дивизии сидит, а мы на площадке у этого командного пункта дежурим. Сидим и сидим себе, довольные и счастливые, что до замены остаётся всего месяц-полтора.

Тут меня вызывает комдив и говорит: так мол и так, наш взвод находится на вершине горы, «духи» их обложили со всех сторон. У наших большие потери, есть «двухсотые» (убитые) и «трёхсотые» (раненые). Плюс ко всему, с ними нет связи, на радиостанции сели аккумуляторы. Надо туда подсесть, выкинуть им аккумуляторы, воду, продукты. И ещё забрать убитых и раненых, потому что они связали наших по рукам и ногам.

Спрашиваю: «Где?». Он показывает на карте. Говорю: «Товарищ генерал, это же на высоте три тысячи девятьсот пятьдесят метров. А у меня допуск – до двух пятьсот. Не имею права». Он: «Да ты понимаешь!.. Там люди гибнут, а ты: не имею права, не имею права… Вот если бы у тебя пушки были в петлицах, я бы понял. А у тебя птицы! А может быть, это не птицы, а курицы?..». Короче, начал меня психологически поддавливать. Я ему снова: «Товарищ генерал, не имею права. Если я туда полечу, то у меня будут серьёзные проблемы с командиром эскадрильи». Генерал: «Да я сейчас позвоню твоему командиру эскадрильи…». Отвечаю: «Нет, я не могу». И ушёл к вертолёту.

Подошёл ведомый, Миша. Спрашивает: «Что там?». Говорю: «Да зажали пехоту на какой-то горушке. Надо лететь, но мы явно не потянем, мощности не хватит». (Я сам на такой высоте никогда не садился, хотя вертолёты по мощности двигателей это позволяли.)

Через полчаса меня опять вызывает комдив. Докладываю: «Товарищ генерал, прибыл…». Он: «Ну что, ты решился?». Я опять: «Товарищ генерал, не имею права». Но он мне помог – говорит: «Я позвонил командиру эскадрильи, он дал добро». Это сейчас есть мобильные телефоны. А тогда что: сидишь на площадке в горах и ничего не знаешь толком… Говорю: «Да не мог вам командир эскадрильи дать добро на это дело!..». Он взорвался: «Да тебя обманываю, что ли? Давай так: если сядешь – тебе пишу представление на Знамя, экипажу – на Красную Звезду».

Тут я и поддался на эту провокацию. Орден Красного Знамени – это серьёзно, об этом все мечтали. Говорю: «Ладно, пойду, подготовлю вертолёт». Надо было поснимать и убрать всё лишнее, чтобы вес уменьшить. Он: «Хорошо, когда будешь готов, доложишь».

Подхожу к вертолёту. А у меня борттехник – лейтенант, правый лётчик – лейтенант. Говорю им: «Парни, так и так. Комдив сказал, что если сядем и выполним задачу, то мне – Знамя, вам – Звезду». А у нас у всех уже было по ордену. (В середине восьмидесятых годов в течение одного года получить второй орден за один Афган было практически невозможно, если только посмертно.) Надо отдать должное комдиву, он был хорошим психологом. Знал, чем нас «купить».

По максимуму облегчили вертолёт. Я пришёл к командиру дивизии и доложил, что мы готовы. Он: «Бери ящик с тушёнкой, ящик с мясными консервами, воду и аккумуляторы». А воду у нас в таких случаях наливали в автомобильные камеры и каким-то образом умудрялись запаивать. Я: «Только сесть я не смогу». Он: «Если не можешь, не садись. На подлёте выбросишь, они подберут. Хорошо было бы раненых забрать. Но если хоть это сбросишь – уже хорошо!».

Ведомому говорю: «Я буду заходить один, а ты вокруг ходи, «духов» отгоняй». Наши сидели на самой вершине горы, «духи» их со всех сторон обложили. Прилетел, начинаю скорость подгашивать, до шестидесяти километров загасил – вертолёт проваливается… Смотрю: – «духи» поняли, зачем я прилетел. Трассёры в мою сторону пошли слева-справа… Вижу наших: они сидят на «пупке» (вершина горы. – Ред.). Несколько человек бегают туда-сюда, раненые лежат в бинтах, убитые тут же чем-то накрытые. Я скорость ещё подгасил, борттехник начал выбрасывать ящики. Высота была метров пятнадцать. Вижу: ёмкость с водой падает и рвётся!.. Там же камни острые везде. Один солдат с панамой в эту воду плюх!.. Это, чтобы панамой собрать и хоть несколько капель выдавить себе в рот. Аккумуляторы грохнулись и посыпались с горы куда-то вниз, в ущелье. Короче, задачу я не выполнил. Но «загорелся»… Мне стало понятно, что у наших там действительно тоска полная …

Сел на площадке у командного пункта. Ещё не успел винты остановить, – подходит комдив. Спрашивает: «Ну что?». Докладываю: «Товарищ генерал, ничего не получилось». Объяснил всё как есть. Он махнул рукой и говорит: «Ладно. Не смог – значит не смог. На нет и суда нет». Я: «Товарищ генерал, можно, я ещё раз попробую? И топлива я уже часть выработал, вертолёт стал легче». Он дал команду, чтобы мне ещё раз принесли воду, аккумуляторы. Полетел во второй раз.

Когда подлетел, зависнуть не смог – воздух разряженный. Плюхнулся с размаху на камни. Борттехник дверь открыл, воду начал подавать. Картина вокруг страшная… Везде лежат убитые, раненые. Вокруг вертолёта толпа от жажды сошедших с ума бойцов… Как сейчас помню их безумные лица с потрескавшимися белыми губами… А тут ещё «духи» по нам долбят, в корпусе первые дырки от пуль появились.

И тут бойцы на камеры с водой кинулись!.. Рвут их руками на части, воду пытаются пить. Командиром у них был старший лейтенант. Он даёт команду: «Построиться! Что за бардак?!». Куда там, никто его не слушает!.. Тут старлей даёт очередь из автомата вверх: «Я кому сказал, строиться!..». И тут же начал строить своих возле вертолёта и отчитывать: «Да что вы делаете, воду сейчас будем распределять…». Я ему ору: «Старший лейтенант, ты чего?.. Давай, грузи раненых, потом своих отличников воспитывать будешь!..». Загрузили четверых. Бойцы были худые, килограммов по шестьдесят. Поэтому взлететь мы должны были нормально.

Пока борттехник дверь закрывал, а я вертолёт пробовал на «шаге», старший лейтенант своих бойцов всё-таки до конца построил. И сержант начал по очереди воду во фляги разливать …

Я приземлился, «санитарка» тут же забрала раненых. Пошёл к комдиву, доложил: «Товарищ генерал, задание выполнил!». Он: «Ну и молодец…». Возвращаюсь на аэродром и докладываю командиру эскадрильи: «Задачу выполнил, слетал туда-то и туда-то… Командир дивизии сказал, что вы должны написать мне представление на Знамя, а экипажу – на Звезду». А комэска: «Да ты что!.. Ты же нарушил допуск по предельной высоте!». Я: «Так командир дивизии же на вас выходил, вы дали добро!». Он: «Какой командир дивизии? Никто на меня не выходил! А если бы вышел, я бы его… послал… У тебя допуск – две тысячи пятьсот метров, какие три девятьсот пятьдесят?..». И за нарушение лётных законов (то есть за то, что сел на площадку, которая не соответствует моему допуску) меня на неделю отстранили от полётов. Ни о каких наградах никто уже, конечно, не вспоминал…

Заканчивал свою службу в Афганистане я командиром звена, в котором был санитарный вертолёт, так называемая «таблетка». В нём была полностью оборудованная операционная.

Наша пехота выполняла задачу в кишлаке у Центрального Баглана. Там они нарвались на банду, которая вышла из Пандшерского ущелья для отдыха. Говорили, что это была банда «чёрных аистов» (элитный спецназ моджахедов. – Ред.). Тогда эти «аисты» намолотили наших видимо-невидимо. Нам поставили задачу раненых эвакуировать.

Сели мы вместе с ведомым на площадку в горах. Бой ещё идёт, просто отодвинулся в сторону. Солнце уже село, поэтому я ору подполковнику медицинской службы, который с нами был: «Давайте быстрее!». Ночью с площадки в горах очень тяжело взлетать. А тут на броне стали непрерывно привозить людей!.. Раненые, убитые, раненые, убитые… И их всё грузят, грузят, грузят… Убитых на створки в самый хвост вертолёта положили, легкораненых – сидя, тяжёлых – лёжа… Я говорю: «Хватит, вертолёт не потянет». А мне доктор: «А что делать? Раненые точно до утра не дотянут!..». Начали убитых выгружать и оставили только раненых. Всего получилось двадцать восемь человек. Повезло, что двигатели у вертолёта были мощные. С трудом, но удалось взлететь.

Прилетел в Кундуз, зарулил на стоянку. Приехали четыре «санитарки», бойцы, конечно, влезли не все. Ведь у меня их – двадцать восемь, у ведомого – ещё почти столько же. Оставшихся вынесли из вертолёта и положили прямо бетонном пятаке стоянки. Ночь была просто удивительная, тихая! Только цикады стрекочут, в небе звёзды сияют!.. А тут вокруг вертолёта куча носилок, люди стонут…

Я стою в сторонке, курю. И тут пацан один (у него нога была оторвана) мне говорит: «Товарищ капитан, дайте закурить». Я дал ему закурить и вижу, что он очень довольный!.. Спрашиваю: «Тебе же ногу оторвало! Ты чего такой довольный?». Он: «Товарищ капитан, да Бог с ней, с ногой! Протез сделают. Главное, что для меня всё это закончилось…». Конечно, ему приличную дозу обезболивающих вкололи, поэтому он в этот момент так легко боль и переносил. Но про себя я подумал: «Ёлки-палки! Вот оно, счастье!.. У человека нога оторвана, а он доволен, что для него война уже закончилась. И теперь его уже никто не убьёт, и поедет он домой к маме-папе-невесте».

Так что в жизни всё относительно. И часто в Афганистане в такой вечер выйдешь на улицу, посмотришь на небо это звёздное и подумаешь: «А смогу ли я завтра вот так выйти на улицу, чтобы просто подышать и посмотреть на небо?!»

Командир полка. Часть 2. Вспомнил про икону – и взлетел!

Мнение редакции "Военного обозрения" может не совпадать с точкой зрения авторов публикаций

CtrlEnter
Если вы заметили ошибку в тексте, выделите текст с ошибкой и нажмите Ctrl+Enter
Читайте также
Комментарии 27

Информация

Уважаемый читатель, чтобы оставлять комментарии к публикации, необходимо зарегистрироваться.
Уже зарегистрированы? Войти
  1. parafoiler 24 декабря 2016 06:36
    Низкий поклон вам, воздушные рабочие войны! Низкий поклон вам, солдаты Отечества!
    1. Rt-12 24 декабря 2016 19:07
      Я патриот России.
      И поэтому точно знаю (ЕГЭ три раза здавал!) - это очернение советской истории и глумление над памятью погибших!
  2. казак волгский 24 декабря 2016 07:31
    На войне Атеистов нет - это точно! и Спасибо вам Летуны - Вертолетчики - много жизней вами спасено!
    1. Viktor.12.71 7 июля 2017 19:22
      Цитата: казак волгский
      На войне Атеистов нет

      Вообще то на войне атеистами становятся, сколько мольб о спасении и лишь смерть отрезвляет разум, включая животные инстинкты.
  3. EvgNik 24 декабря 2016 08:01
    Есть у меня знакомые прошедшие мясорубку Афгана и Чечни. Самые уважаемые мной люди. И война им снится до сих пор. Спасибо вам, ребята. Сергей, тоже огромное спасибо.
  4. parusnik 24 декабря 2016 08:10
    Мда..сколько вертолетчики жизней спасли...Спасибо автору..отличный, честный рассказ, по простому..
    1. bionik 24 декабря 2016 10:11
      Цитата: parusnik
      Мда..сколько вертолетчики жизней спасли...
      Афганистан.
      1. parusnik 24 декабря 2016 10:15
        У меня однокурсник в Чечне погиб, командир взвода..сам был ранен, место в вертолете раненому бойцу уступил,пока второй приход ждали,он умер от потери крови..Светлая ему память..
        1. bionik 24 декабря 2016 10:37
          Ещё вертолётчики доставляли БК,продукты,письма и т.д. .
    2. Пеший 24 декабря 2016 18:16
      Цитата: parusnik
      Мда..сколько вертолетчики жизней спасли....


      А сколько вертолетчиков и вертолетов погубили такие как этот комдив своими приказами, ведь если бы вертолет упал виноват был бы пилот.
  5. костя андреев 24 декабря 2016 08:46
    вот что крест животворящий делает.
    это ни икона помогла, это мастерство, с большой буквы М.
  6. Reptiloid 24 декабря 2016 09:36
    Спасибо Сергею за рассказ.Икона помогала жизни сохранить коммунистам.
  7. Шульц 24 декабря 2016 10:04
    Святитель Николай и молитва материнская от многих напастей воинов спасали и спасают, а по молитвам Св.Николая бесы морские и воздушные еще и смиренными становятся. В трудный час читайте братья Акафист Св.Николаю и Господь в помощи Вам не откажет.
    1. Viktor.12.71 7 июля 2017 19:25
      Цитата: Шульц
      Святитель Николай и молитва материнская от многих напастей воинов спасали и спасают, а по молитвам Св.Николая бесы морские и воздушные еще и смиренными становятся. В трудный час читайте братья Акафист Св.Николаю и Господь в помощи Вам не откажет.

      Так Богу или св Николаю молится? Кто из них решает жить или умереть солдату? Значит Св Николай по званию выше получается раз Бог молчит при сражении?
  8. Авиатор_ 24 декабря 2016 10:29
    Хороший материал. Жду продолжения. Потом надо издать отдельной книгой.
  9. Mr Shrek 24 декабря 2016 11:43
    Хороший рассказ, низкий поклон летчикам воевавшим в горячих точках, много жизней ими спасено было.
    А про иконку все верно, меня тоже спасала.
  10. Indiffeent 24 декабря 2016 13:07
    Вот люди были...Люди - Горы!! На таких и держимся...
    1. EvgNik 24 декабря 2016 14:50
      Цитата: Indiffeent
      Вот люди были..

      Почему были? Они и сейчас есть, в том числе и на нашем сайте. Просто не выпячивают себя.
      1. Indiffeent 24 декабря 2016 14:55
        Я утрирую конечно-Конечно Они есть!!!-чем несказанно горд-и Вам летуны долгой жизни!
  11. птс-м 24 декабря 2016 15:55
    Прекрасное повествование.А про иконку,действительно ПРАВДА.Два года прятал в военном билете,но за два месяца до дмб старшина нашел (в.б. находился в прикроватной тумбочке) ,во время моего отсутствия ,так сказали мои сослуживцы.Бог им судья..Только зачем забрал и промолчал, до сих пор не понимаю.
    1. veteran66 24 декабря 2016 19:59
      Цитата: птс-м
      Только зачем забрал и промолчал,

      так он сам верил, наверное
      1. Velizariy 26 декабря 2016 09:23
        Если бы верил, то вряд ли забрал бы...
        1. veteran66 26 декабря 2016 10:20
          Цитата: Velizariy
          Если бы верил, то вряд ли забрал бы

          да это как верить, у нас вон одна набожная, не в меру, тётка, всё по храмам бегает, а поговоришь с ней, так всем зла желает. Разве этому в церкви учат?
          1. Velizariy 26 декабря 2016 10:48
            Это, своего рода, тетка-зилот (ревнитель), таких везде хватает. А есть такие, которые просто магическую помощь ожидают от святыни, при этом не меняя ничего в себе.
  12. пищак 24 декабря 2016 19:45
    Хороший рассказ. Да, Бог есть.
    С уважением hi
  13. sailor52 25 декабря 2016 16:14
    Цитата: Авиатор_
    Хороший материал. Жду продолжения. Потом надо издать отдельной книгой.


    Авиатор, есть книги "Из смерти в жизнь", где и размещен этот рассказ. Так много подобных историй.

  14. Чёрный Полковник 26 декабря 2016 11:33
    Со мной один "афганец" работал на Сельмаше, Лёха Шевченко. Я ещё удивлялся его набожности, ведь такой молодой. А он мне: "Есть Бог, я знаю и потому верю. В меня дух с десяти метров одиночными стрелял, патроны, гад, экономил. А я у убитых товарищей промедол из сумок доставал для раненых. Командир прикрывал, духу этому не давал прицельно стрелять". В разведроте он там служил, с орденами службу закончил. Я то и сам потом в Бога поверил.
Картина дня