«Отравленное перо». Российская ментальность и российская печать (часть 5)

«И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время»
(Бытие 6:5)


В прошлой публикации «Отравленное перо». Российская пресса показывает коготки! (часть 4) речь шла о том, что российская пресса начала бороться с правительством с обличения броненосцев-поповок. И правительство ничем на это не ответило. И тем открыло дорогу для… постепенного охаивания всего и вся. Плохое из того, что есть в обществе, само идет журналисту в руки. А хорошее надо искать. То есть напрягать себя, родимого. Ну, а деньги платятся одинаковые. Поэтому журналистам всегда проще писать о плохом, чем о хорошем. Понять, что это так оно и есть, им, видимо, в то время, да и сейчас просто не дано. А вот пиарменов, действующих по обратному принципу, тогда в России еще не было. Но и правительство, увы, оказалось не на высоте. И не только царское правительство. Но и появившиеся впоследствии народные избранники.


«Отравленное перо». Российская ментальность и российская печать (часть 5)

Менталитет русского народа лучше всего познается по созданным им сказкам!

Вот как журнал «Нива» №17 за 1916 год в статье «Десятилетие государственной Думы» писал, как раз об этом: «Россия и ее избранники еще не составляют чего-то единого и нераздельного, что в них она до сих пор еще не нашла своего внутреннего облика… духовного «я», не обрела высшего органа национальной воли и мысли, каким для каждого народа служит его парламент. В чем причина столь странного явления?

Она лежит очень глубоко, в самых недрах нашего культурно-общественного строя. При разной культурности низших и высших слоев населения достичь единства… идеалов довольно трудно. Легче назваться конституционным или парламентским государством, чем действительно стать таковым» [Указ. Соч. С. 296].

Здесь стоит еще раз, но уже более конкретно, обратиться к тому, что мы называем менталитетом тогдашнего российского общества, поскольку менталитет и каждого отдельного взятого человека, и в целом всего общества не что иное, как следствие того или иного способа общественного бытия или бытующей в обществе, характерной для него культуры. Показательно, что еще в ХIХ веке занимавшийся этим вопросом историк Н.И. Костомаров отметил наличие в русской культуре соединения самых различных крайностей. В частности, «простоты и первобытной свежести народа» и азиатской изнеженности и византийской расслабленности» [Костомаров Н.И. Домашняя жизнь великорусского народа. М. 1993. С. 133.]. Это, по его мнению, определяло и дифференциацию культурных ориентаций российского общества, характерных, с одной стороны, для «значительных людей», тяготеющих к столичному образу жизни, и для основной массы «простого народа» – с другой. Традиционные культурные ориентации простонародья, его реалии жизни наложили и свой отпечаток на формирование черт национального характера. К последним Н.И. Костомаров отнес «терпеливость, твердость, равнодушие ко всяким лишениям удобств жизни», которые формировались в глубокой древности и закреплялись культурными традициями. С раннего детства учились русские люди терпеливо переносить и голод в неурожайный год, и зимнюю стужу. Дети «ребятишки бегали в одних рубашках, без шапок босиком по снегу в трескучие морозы», простой народ вообще не знал, что такое постель. Посты приучали народ к грубой и скудной пище, «живучи в тесноте и дыму, с курами и телятами русский простолюдин получал нечувствительную крепкую натуру».

Изучавший уже в наше время эту проблему историк В.А. Артамонов выделяет в национальном характере россиян такие черты, как долготерпение, национальную терпимость, общительность, гражданское достоинство, хотя в пояснении тут же пишет о его отсутствии [Артамонов В.А. Национальный характер и история//Стили мышления и поведения в истории мировой культуры. М. 1990. С. 64.], а также склонность к покаянию, халатности и беспечности, отмечает доверчивость, максимализм и патриотизм. К источникам же изучения данного феномена он относит все действующие сферы культуры: язык, мифы, героев, идеалы ценностные ориентации, трудовые навыки, фольклор, национальное искусство, наблюдение за поведением воинских соединений, толпы, отдельных лиц в экстремальных ситуациях и в состоянии аффекта (включая и опьянение), предрассудки, стереотипы мышления.

Язык в данном случае особенно важен, потому что им в первую очередь «говорят» печатные СМИ, и именно их язык, равно как и содержание передаваемой с его помощью информации, имеет первостепенное значение для создания или укрепления той или иной ментальности в массах.

Что же касается языковых особенностей провинциальной культуры, то она характеризуется тем, что в ней более широко представлены элементы народной разговорной речи, всевозможные диалектизмы и просторечия, что, как раз и является проявлением ее провинциального характера. Подобная негативная оценка самого понятия «провинциальный» зафиксирована даже в языке, недаром «Словарь русского языка» трактует переносное значение этого слова как «отсталый, наивный и простоватый» [Словарь русского языка: в 4 т. М. 1981. Т. 3. С. 470.].

Именно провинциальная культура во многом, если не во всем, определила в России того времени ментальность подавляющей части российского общества, на что указывал тот же В.О. Ключевский, который писал, что «в России центр на периферии». В связи с этим очевидно, что ей также принадлежит и функция сохранения преемственности национальных черт характера, которая особенно важной представляется именно в период реформ или революций, когда изменение социальных устоев традиционного бытия сопровождается резким и подчас немотивированным изменением поведения, вызванного общей стрессовой ситуацией и «эффектом толпы». Так было и со многими приближенными Петра I, которые вышли «из старого русского быта с большими недочетами», без устоявшихся культурных традиций. Знакомясь с западноевропейской культурой, они заимствовали из нее лишь то, что им нравилось в первую очередь – «ее прикладную часть, возбуждающую аппетиты», что негативным образом сказалось на формировании и развитии у них новых черт характера. Имела место встреча «старых пороков с новыми соблазнами, – пишет Ключевский, – вышла такая нравственная неурядица, которая заставила многих людей думать, что реформа несет только крушение добрых старых обычаев и ничего лучшего» [Ключевский В.О. Петр Великий среди своих сотрудников//Сочинения. М., 1990, Т 5. С. 236.].

Поэтому следует подчеркнуть, что провинциальная культура представляется важным фактором политической стабильности общества, поскольку ее влияние на психологию огромных масс населения очень велико*. Политические же реформы непосредственно влияют главным образом на культуру официальную, на культуру провинции тоже влияют, но это влияние носит не прямой характер, а опосредованный и в силу этого очень сложный. Провинциальная культура более стабильна и потому в определенной степени является гарантом стабильности в обществе, поскольку политики, нуждаясь в социальной опоре, должны учитывать специфику провинциальной культуры, причем нужно напомнить, что некоторым российским правителям недооценка традиционно народных представлений о жизненных ценностях просто стоила… головы. Например, Дмитрий Самозванец был заподозрен в нецарском происхождение и склонности к «латинству» только из-за того, что не желал спать после обеда, между тем, как традиция была характерна для русского народа с очень давних времен.

Или, например, что вызвало небывалую вспышку патриотизма у русских крестьян в ходе Крымской войны, когда в разных областях России начали формироваться народные ополчения. Сначала это казалось непонятным для властей, хотя в 1854 году и был обнародован манифест о созыве государственного ополчения для помощи регулярной армии. И это был достаточно обычный манифест, и ранее такие манифесты ни разу не приводили к столь массовым действиям.

Тогда же крестьяне в Рязанской, потом в Тамбовской, Воронежской, Пензенской и ряде других губерний начали требовать у властей записать их в ополчение. Хотя причиной этого энтузиазма была лишь народная традиция искренне верить, что «за Богом молитва, а за царем служба не пропадают», и тайная надежда, что за эту службу во время столь тяжких бедствий Отечества царь наградит!

Привычным было и существование крестьян именно в крестьянской общине, появление которой было тесно связано с особенностями земледелия в природных условиях России.

Ведь только в общине и большим коллективом они могли обработать и землю, и проводить работы, которые следовало выполнять опять же в строго определенные самой природой сроки. Поэтому-то коллективизм у русского человека во все времена почитался выше, чем индивидуализм и затем уже вылился в популярную в России идею соборности.

Да, принятое в 988 году христианство упрочило и государственную власть, и помогло территориальному объединению Киевской Руси, и кардинально поменяло народное самосознание. Но новая православная духовность в значительной степени проявилась и в другом – в неприятии человеком главным образом земных благ, и в стремлении его к жизни в простоте, и упрощению его быта. На Руси многие богатые люди испытывали чувство стыда перед бедными, обладая богатством. В России всегда было так, что духовные ценности ставились выше материальных – и в этом заключалась одна из характерных особенностей русского менталитета.

Жертвенность и терпение, кротость в страданиях (как духовных, так и физических**) всегда почитались в народе за высшее проявление добродетели. Причем страданию наши предки придавали особую роль, как средству достичь духовной зрелости и очистить душу от греха. Отсюда широкое распространение таких сект, как хлысты и скопцы. Первые друг друга бичевали, а вторые и вовсе отрубали «корень греха». По народному помышлению человек, много страдавший, считался и более мудрым, и более отзывчивым. До сих пор эти качества многими ценятся выше и удачливости в делах, и образованности, и… богатства.

Русский народ, считал К.С. Аксаков – лидер славянофилов, есть народ совсем не государственный. Широта и просторы необъятной российской земли, в просторах которой как раз и формировался менталитет россиянина, взрастил в нем такие качества, как вольнолюбие, стремление к свободе, когда тоска связана с понятиями тесноты и лишения русского человека его жизненного пространства; беспрекословное же подчинение властям пришло к нам в процессе ассимиляции русскими тюркских племен (от которых пришли в наш язык многие слова, выражающие функции государства: алтын, казна, деньга, танга (отсюда и таможня) и т. п.). Большое влияние наложило на менталитет русских людей и монголо-татарское иго: от которого в наследство нам достался произвол властей, как норма повседневной жизни и права, и привычка к поборам, даням и взяткам.

Отсюда и склонность русского человека к различным крайностям в оценке событий и в их поведении: «все или ничего», «все хорошо или напротив – все плохо!», либо абсолютная трезвость, либо беспробудное пьянство, все превозмогающее терпение или уж открытый и жестокий бунт. Объяснение же этому два: во-первых, это положение России как раз посредине между Западом и Востоком, а, во-вторых, что в русской душе произошло соединение христианской веры и языческого мироощущения, так до конца воедино и не слившихся.

А ведь именно тогда в стране уже наличествовали все условия для того, чтобы правительство могло эффективно воздействовать на различные общественные аудитории не силой, а всего лишь посредством распространения информации. Выходило множество газет и журналов, и было множество журналистов, которые были бы рады за вознаграждение написать что угодно и, соответственно, обо всем, что угодно. Широко применялся электрический телеграф, позволяющий за считанные секунды передавать любые новости в самые удаленные уголки страны. Но политика тогдашнего царского правительства, как и раньше оставалась все на том же уровне реформ середины XIX века. Правда, уже сама пресса теперь нередко выступала в роли охранителя государственных устоев и предпринимала попытки унять разбушевавшиеся страсти. Например, в газете «Пензенские губернские вести» от 5 ноября 1905 года в материале «Русская печать» утверждалось: «колоссальное перерождение народного уклада, какое произошло на наших глазах, не может совершиться без болезненных потрясений, а потому следует умерить свои стремления… Сознательно отнестись к слову «свобода», потому что после «манифеста» слово «свобода печати» понимают в смысле возможности ругаться безотносительно к существу дела. Нужно более сдержанности, более толковости, и к этому обязывает серьезность происходящего момента» [Пензенские губернские вести. 5 ноября 1905. №290. Н/ч. Русская печать.]. Но для кого были написаны эти слова? Писать надо было для крестьян, газета должна была говорить с народом «народным языком», пусть даже для этого бы потребовалось создание особой «народной газеты». Тут главным было бы то, кто и как дает на ее страницах информацию… Но сделано правительством этого не было!

Опять-таки «Манифест 17 октября» в этой губернской газете, как и раньше, был тоже опубликован с очень большим опозданием – 2 ноября 1905 года, что для эпохи, когда телеграфное сообщение было обыденностью, выглядело совершенно недопустимым. Хотя, возможно, что связано это было и с чисто техническими неполадками, так как в дальнейшем тон публикуемых статей носил уже вполне проправительственной характер, чего и от нее и следовало ожидать. Например, 18 ноября «ПГВ» в своей неофициальной части напечатало «рассуждения о свободе» с призывами прекратить насилие и дать людям свободно работать. Хотя о событиях, имевших место в Пензе в связи с известиями о манифесте 17 октября жители города смогли прочитать только лишь в газетах соседней Самарской губернии, а вот пензенские газеты о них промолчали. Материал в «Самарской газете» назывался так: «Манифест 17 октября в Пензе».

«19-го около 11 часов утра учащиеся мужской и женской гимназий реального, землемерного и рисовального училищ, прекратив занятия, в стройном порядке устроили торжественное шествие по главной пензенской улице – Московской, по пути, предлагая закрывать магазины и присоединяться к шествию. Магазины запирались, торговцы и масса посторонней публики увеличивала собою процессию так, что когда дошли до железной дороги, в толпе было уже несколько тысяч человек. Манифестанты имели намерение присоединить к своей процессии железнодорожных рабочих, помещения которых были оцеплены солдатами. Вдруг, неизвестно по чьему распоряжению, солдаты ринулись на толпу, и началась работа прикладами и штыками. Манифестанты, в среде которых преобладали юноши и подростки, в паническом ужасе кинулась бежать куда попало. Беспощадно избиваемые солдатами, многие падали, и через упавших бежала толпа с искажёнными лицами, многие с разбитыми в кровь головами, с дикими криками ужаса… К солдатам, которые, как говорят, были пьяны, присоединились представители чёрной сотни – базарные торгаши и всякого рода хулиганы и, вооружившись дрекольем, преследовали бегущих…

По слухам, более или менее тяжкие побои и увечья получили до 200 человек и убито около двадцати. Так в Пензе отпраздновали обнародование акта 17 октября.

В виду того, что большая часть пострадавших от избиения были учащиеся, то их родителями было подано коллективное прошение прокурору окружного суда о немедленном расследовании дела и привлечении к ответственности виновников катастрофы. В то же время от имени матерей была послана телеграмма, покрытая множеством подписей, графу С.Ю. Витте с изложением обстоятельств катастрофы 19 октября.

Нам пришлось видеть письмо к сестре, написанное одной из участвовавших в манифестации гимназисток, к счастью, не пострадавшей от зверского насилия, но видевшей, что там творилось. Приводим характерный отрывок из этого письма: «Я всё не могу очнуться после вчерашнего, как будто сама не своя. Вчера, когда легла спать, у меня был настоящий кошмар. Первое, что мне почудилось, это бегущая толпа с ужасными лицами. Эта картина всё время так и не выходит из глаз. Потом всё слышатся крики: «казаки идут, солдаты»… Представляются окровавленные, бесчувственные люди… Можешь себе представить моё состояние? У меня такое чувство, точно меня чем-то пришибло. Ты ведь никогда не видела людей с разбитыми головами! Это что-то невероятно ужасное!» [Самарская газета. 1905. № 208. С. 3.].

Зато 20 ноября в «ПГВ» вышла статья «Дума крестьянина», автор которой говорил о требовании народа прекратить террор и гневно обличал анархистов, вместе с их требованием «Долой царское самодержавие!» «Только безотлагательный созыв Государственной думы может спасти Россию от анархии, от ужасов угрожающего ей безначалия!» – писала «Русская печать» в газете «ПГВ» от 29 ноября 1905 года.

*Весьма показательный пример неприятия западных духовных ценностей в российской истории связан со стремлением императора Павла I ввести в России некоторые элементы средневековой европейской рыцарской культуры. Он принял титул магистра мальтийского ордена, увеличил количество рыцарских командорств в стране почти что до сотни. Родилось несообразное ни с чем «российское православное» приорство, всадники-кавалергарды надели малинового цвета супервесты с белым восьмиконечным крестом, а в бывшем дворце графа Воронцова разместился орденский капитул, а сам дворец переименовали в замок. В стране начали активно действовать иезуиты, были открыты монастыри трапписты, приехал папский нунций, да и самому Папе было послано приглашение посетить Петербург. Создавалось даже впечатление, что огромная держава вот-вот переменит веру. Но хотя петербургская верхушка все это приняла, провинциальная культура все это отвергла самым решительным образом. См. Эйдельман Н.Я. Грань веков: Политическая борьба в России. Конец XVIII – начало XIX столетия. М., 1986. С 69 - 85.

** «Тепло ли тебе девица, тепло ли тебе красная?» - спрашивает Морозко у стариковой дочки, и та говорит, что «да, тепло!» Хотя явно мерзнет! Американцы удивляются: она лжет, а он ее награждает. Но не понимают они, что в русских женщинах ценилась стойкость к лишениям. И награждает ее Морозко именно за это!

Продолжение следует…
Автор:
Светлана Тимошина, Вячеслав Шпаковский
Ctrl Enter

Заметив ошибку в тексте, выделите текст с ошибкой и нажмите Ctrl+Enter

16 комментариев
Информация

Уважаемый читатель, чтобы оставлять комментарии к публикации, необходимо зарегистрироваться.
Уже зарегистрированы? Войти