Багровый след. Борис Савинков. Часть 2

Для советского государства Борис Савинков представлял серьезную угрозу. Да и, откровенно говоря, от его «священной войны» большевики попросту устали. Его необходимо было ликвидировать. Останавливало одно – Савинков жил за границей и возвращаться в Россию не спешил. Террорист прекрасно понимал, что его на родине ждет расстрел. И тогда чекисты, чтобы заманить Бориса Викторовича в ловушку, провернули гениальную по замыслу и исполнению операцию под названием «Синдикат-2».

Дальше – хуже


Советскому Союзу надоела игра в кошки-мышки. И большевистская власть потребовала от Польши выдворения надоедливого Савинкова, который к тому времени превратился в назойливого овода, лезущего в глаза быку. Поляки не стали сопротивляться. И в октябре 1921 года Борис Викторович был вынужден покинуть иностранное государство.

Поскитавшись пару месяцев, в декабре он перебрался в Лондон, где втайне от всех добился встречи с советским дипломатом Леонидом Красиным. Савинков, конечно, прекрасно понимал кромешную безысходность своего теперешнего положения, но держался гордо. По факту, эта встреча была важной для него, а не для Красина. Дипломат повел себя максимально корректно и доброжелательно. На встрече он заявил, что сотрудничество Савинкова с большевиками вполне реально, если он, конечно, перестанет «баловаться». Но Борис Викторович изменил бы сам себе, если бы не выдвинул условия. По мнению эсера, правые коммунисты должны были заключить с «зелеными» мирное соглашение. Но было возможно только после ликвидации ЧК, признания частной собственности и разрешения свободных выборов. Если же эти условия не будут соблюдены, то «зеленые» крестьяне продолжат свою войну против большевиков. Наверное, Красин в душе посмеялся от подобного заявления и наивности террориста. Но тональность разговора менять не стал. Он ответил, что большевики едины, без какого-либо отдельного «правого крыла». Но главное (и страшное для Савинкова), дипломат заявил о слабости крестьянского движения, мол, его уже никто не боится, оно захлебывается. Больше «козырей» в кармане у Савинкова не оставалось. Однако Красин повел себя благородно, как и подобает победителю. Он дал Борису Викторовичу крохотную надежду, сказав, что передаст его пожелания в Москву. Конечно, Савинков понимал всю бесперспективность затеи. Поэтому, распрощавшись с дипломатом, принялся искать (в какой уже по счету раз?) возможности для дальнейшего противостояния с большевиками. Он побывал на встрече с тогдашними министром колоний Черчиллем и премьер-министром Великобритании Дэвидом Ллойдом Джорджем. Пытаясь казаться максимально открытым, Борис Викторович поведал англичанам о разговоре с Красиным и о выдвинутых условиях.

Эти же три пункта Савинков предложил использовать как гарант признания СССР Великобританией. Но… дождаться какого-то конкретного ответа от английских лис ему так и не удалось. Что Черчилль, что Джордж воспринимали его, как пережиток истории. В их понимании, Савинков стал динозавром, случайно дожившим до эпохи саблезубых тигров. Его попытки изменить ситуацию, вызывали лишь улыбку. Всем большим политикам к тому моменту было окончательно понятно, что большевики сумели занять прочное положение. И пытаться «переиграть» ход истории не представлялось возможным. Скорее всего, понимал это и Борис Викторович. Но он, в силу своего характера, до последнего отказывался в это поверить. Да и как он мог признать, что, по сути, главная война всей его жизни проиграна? Признайся он себе в этом, то появилось бы желание сразу залезть в петлю. Но Савинков умирать не собирался. По крайней мере, не так просто. Его воспаленный от трагизма мозг судорожно пытался найти спасение. В какой-то момент ему показалось, что Россию смогут спасти представители националистических течений. Он даже встречался с Бенито Муссолини, но толку от этого не было. Итальянский лидер, встал на сторону всех остальных европейских «боссов». Даже он посчитал, что война с большевиками в России уже проиграна и надо искать пути сотрудничества с ними. Таким образом в начале двадцатых годов Борис Викторович оказался в полной политической изоляции. От него, словно от прокаженного, шарахались все политики. Отвернулись и бывшие друзья из партии эсеров. Савинкову негласно предложили тихо спокойно утонуть в торфяном болоте, как и подобало настоящему динозавру. Чтобы окончательно не сойти с ума, Борис Викторович принялся за написание повести «Конь вороной». В ней он постарался проанализировать итоги ужасной Гражданской войны и чем она завершилась для российского государства.

Устранить, нельзя забыть

Савинков вроде как сошел с дистанции, вернувшись к литературе. Казалось, что о нем начали потихоньку забывать. Но советские чекисты, как известно, не страдали склерозом. В отличие, скажем так, от европейских «партнеров». Савинков, даже в образе страницы из учебника по истории, представлял вполне реальную, а не мифическую угрозу. Кто мог гарантировать то, что он не сумеет найти новых «спонсоров» для проведения террористических актов? Правильно, никто. Да и эмигрантское движение в Европе было довольно сильным. Вдруг, ему бы удалось договориться? Вдруг, он, словно паразит, сумел бы отложить яйца в большевистское тело? Это было реально, поскольку оно только-только начало набирать силу. Чекисты понимали, оставлять в живых Савинкова – слишком опасно.

И чекисты принялись разрабатывать план по ликвидации опасного человека, занимавшегося антисоветской деятельностью. По своей сложности эта задумка, наверное, была одной из самых трудновыполнимых для того времени. И вполне сопоставима с «шахматной партией», разыгранной в небезызвестном «деле Локкарта» за несколько лет до этих событий.

Просто схватить или убить Савинкова было нельзя. Чекисты понимали, что он – голова гидры. Отрубишь ее, - и вырастет новая. Требовалось через него выйти на остальных участников подпольного антисоветского движения. Этот план был разработан в 1922 году в Контрразведывательном отделе ГПУ при НКВД РСФСР. И в мае того же года появилось циркулярное письмо «О савинковской организации». Интересно вот что: оно появилось спустя лишь несколько дней после образования отдела. В письме были подробно изложены методы контрразведывательной деятельности, включая создание специальных подставных (провокационных) организаций.

Кстати, параллельно с операцией «Синдикат-2», направленной на устранение Савинкова и всех его сообщников, чекисты начали еще одну – «Трест». Эту операцию проводили против монархического подполья. В общем, чекисты взялись за врагов государства всерьез и основательно.

А Савинков, который ничего не знал, экстренно воскресил из мертвых «Народный союз защиты Родины и свободы». Поскольку он находился в политической изоляции, то не стал в очередной раз пытаться найти союзников. Борис Викторович решил продолжить «священную войну» против большевиков в одиночку. Метод все тот же – теракты на территории России. В идеале он надеялся организовать массовое восстание, охватившее бы всю страну.

Летом 1922 года Савинков (сам он в это время находился в Париже) отправил на разведку в советскую Россию своего адъютанта Леонида Шешеню, человека надежного и проверенного. От Шешени требовалось выяснить ситуацию в стране, узнать настроения народа и проверить прочность установившейся власти. На своего разведчика Савинков возлагал большие надежды, ведь, по факту, от его доклада зависели бы все дальнейшие действия лидера антибольшевистского движения.

Но… Шешеня был схвачен советскими пограничниками, когда пытался перейти границу между Польшей и Россией. Настоящий провал, который, в конечном итоге, и привел к главному поражению Савинкова.

Леонид Шешеня, оказавшись в руках большевиков, узнал, что ему грозит расстрел, поскольку он принимал активное участие в формированиях Булак-Балаховича. Соответственно, ему предложили два пути: либо сотрудничество, либо смертная казнь. При пером варианте у пособника Савинкова появлялась надежда на смягчение приговора. Шешеня согласился на условия чекистов и сдал двух савинковцев – неких Зекунова и Герасимова. Особый интерес представлял Герасимов, который являлся одним из лидеров подпольного движения. Также при помощи Шешени удалось накрыть ячейки «Народного союза» в западной части страны.


Затем «Синдикат-2» перешел в следующую стадию. В Европу направили секретного агента Андрея Павловича Федорова. По легенде, он являлся одним из состава центрального комитета партии «Либеральные демократы» по фамилии Мухин. От Андрея Павловича требовалось добиться встречи с Савинковым и убедить его в том, что на территории советского государства есть мощное подполье, с которым Борису Викторовичу необходимо наладить сотрудничество. В общем, Савинков должен был поверить, что в борьбе с большевиками у него есть дееспособные союзники.



Параллельно с Федоровым, в Польшу отправился упомянутый выше Зекунов. Его удалось перевербовать, пообещав заменить смертный приговор на более мягкий. Зекунов прошел месячный инструктаж и в Польше встретился с ничего не подозревавшим Иваном Фомичевым, родственником Леонида Шешени. Фомичев, как несложно догадаться, тоже являлся членом савинковской партии НСЗРиС. Со своей ролью Зекунов справился превосходно. Фомичев ему поверил и организовал встречу с резидентом Савинкова Дмитрием Владимировичем Философовым, известным публицистом, литературным и художественным критиком, а также политическим деятелем. Зекунов сообщил, что Шешеня сумел наладить контакт с мощной контрреволюционной организацией на территории Советского Союза. А затем передал Философову письмо для Савинкова. Написано оно было якобы Шешеней.

А в июне 1923 года в Польше с Фомичевым встретился агент Федоров, по легенде являвшийся Мухиным. Вместе они прибыли в Варшаву. Мухин попросил организовать его встречу с Савинковым, но просьба была отклонена. Поэтому ему удалось видеться только с Философовым. Дмитрий Владимирович воспринял появление «подпольщика» с большим подозрением. Но Мухин сумел, так сказать, растопить лед. Конечно, встретиться с Савинковым ему не позволили, но на это и не рассчитывали. Главное, Философов услышал заявление Мухина о сильной подпольной организации и решил это проверить. Поэтому на территорию СССР был делегирован Фомичев. От него требовалось собрать всю информацию о контрреволюционерах. О своем поступке Дмитрий Владимирович сообщил Савинкову, тот одобрил. И стал ждать подробного отчета своего разведчика.

Родственнику Шешени позволили беспрепятственно добраться до Москвы. А затем аккуратно подтолкнули ко встрече с профессором Исаченко, являвшемся лидером монархического подполья. Расчет чекистов был прост, они были уверены, что заговорщики не сумеют придти к единому мнению. А раз так, то Иван Фомичев разочаруется в монархистах и решит, что единственная сила, которая способна оказать помощь, - это «Либеральные демократы». Что же касается профессора Исаченко, то его сразу после беседы с савинковцем отправили во внутреннюю тюрьму ГПУ на Лубянке. И,скорее всего, сразу же расстреляли, поскольку больше он был банально не нужен.

Так и вышло. Политические оппоненты переругались и решили, что каждый пойдет своим собственным путем. И вскоре Фомичев оказался на заседании объединенного центра «Либеральных демократов». Инсценировка прошла столь убедительно, что у резидента не возникло подозрений. Более того, он сам предложил вариант сотрудничества двух подпольных организаций. Предложение, конечно, было принято. Но для большей важности и убедительности, «Либеральные демократы» выдвинули условие – обязательные консультации непосредственно с Савинковым.

Резидент дал добро и быстро отчитался перед Философовым. Информация окрылила Дмитрия Владимировича. Он так сильно обрадовался новостям, что даже забыл сообщить о них Савинкову. Любопытно, что о положительном итоге встречи Фомичева с «Либеральными демократами» он узнал случайно, от, что называется, третьих лиц. Подобное поведение резидента вызвало приступ ярости у Бориса Викторовича. Он даже пригрозил Философову, что уберет его с занимаемой должности.

Но вскоре злость уступила место мучительным раздумьям. Борис Викторович скрупулезно изучал программные документы неожиданных союзников. Савинков пытался найти хоть что-то, что могло выдать их. Он так до конца и не поверил, что «Либеральные демократы» являлись собственной силой, а не марионеткой в руках большевиков. Но в документах он ничего подозрительного не обнаружил. Начальник КРО (контрразведывательный отдел) Артур Христианович Артузов, его помощник Сергей Васильевич Пузицкий и первый заместитель председателя ОГПУ Вячеслав Рудольфович Менжинский со своей работой справились блестяще. Но Савинкова не оставляло чувство тревоги. Он боялся угодить в сети, расставленные большевиками. Для перестраховки Борис Викторович решил отправить в СССР (а заодно и для проверки самого Федорова) своего верного соратника – Сергея Павловского. Тот, как и Савинков, сомневался в надежности «Либеральных демократов», предполагая, что эта партия – провокация чекистов.

Первым делом, Павловский решил поверить на вшивость Мухина-Федорова. Но его провокация потерпела крах. Агент КРО, проявив блестящие актерские способности, закатил скандал и заявил, что разочаровался и в Савинкове, и во всех его помощниках. Павловскому ничего не оставалось кроме как извиниться и организовать встречу Бориса Викторовича с Федоровым. Это был настоящий успех.

Вскоре Павловский отправился в СССР, чтобы своими глазами увидеть работу «Либеральных демократов». А Федоров в компании Фомичева встретился с представителями польской разведки. Он передал им некие важные документы (их заранее подготовили специалисты ГПУ) и договорился о сотрудничестве.

В августе 1923 года в Польшу прибыл и Павловский. Затем он перешел границу СССР (убив при этом советского пограничника) и решил на некоторое время задержаться на территории Белоруссии. Здесь он быстро сколотил банду из членов «Союза» и принялся нападать на банки и почтовые поезда. Чекисты, которые вели Павловского, его не трогали, боясь спугнуть.

И только к середине сентября Павловский, что называется, наигрался и добрался-таки до Москвы. Восемнадцатого сентября резидент встретился с Шешеней и представителями партии «Либеральных демократов». И во время дружеского разговора его арестовали. Вскоре Павловский оказался во внутренней тюрьме ГПУ и ознакомился со списком обвинений. Савинковец прекрасно понимал, что за преступления ему уготовлено лишь одно наказание – расстрел. Но умирать, хоть и за правое дело, он не хотел. Поэтому без особых раздумий принял предложение о сотрудничестве. Но когда ему сказали написать Борису Викторовичу письмо, тот решил схитрить. У контрреволюционеров была договоренность на случай подобного рода ситуаций. Если в послании не будет хотя бы одной точки в конце предложения, значит резидента арестовали. Но махинация провалилась. Условный знак был вычислен и Павловского заставили переписать письмо.

Савинков получил послание. Первым делом он, конечно, проверил его на наличие условного знака. Такого не обнаружилось, а раз так, значит, «Либеральные демократы» - сила самостоятельная. Савинков отмел сомнения и решил, что ему необходимо самому приехать в Советский Союз. Он написал об этом дружественной партии и попросил, чтобы к нему приехал Павловский. А затем они бы вместе отправились в страну большевиков. Поскольку Павловскому чекисты не доверяли, то не могли пойти на такой рискованный шаг. Резидент, конечно, пытался убедить их в «любви и верности», но ему не верили. Инцидент с письмом сыграл определяющую роль. Поэтому была выдумана очередная легенда. Мол, Павловский неожиданно перебрался на юг страны, где его сильно ранили, поэтому он не мог выдержать путешествия.

Борис Викторович крепко задумался. Интуиция ему подсказывала, что в советскую Россию ехать слишком опасно. Но… также сильно он боялся упустить возможность (и момент) нанесения удара по ненавистному большевистскому режиму. А когда он узнал, что Фомичев встречался с лидерами подполья в Ростове-на-Дому и Минеральных водах, то решился на поездку. На самом деле, все эти «встречи» были организованы чекистами, а Фомичев контактировал с сотрудниками КРО.

Поездка в один конец

Борис Викторович направился в Советский Союз в августе 1924 года. Компанию ему составили Александр и Любовь Дикгоф-Дерентали, а также Фомичев с Федоровым. Известно, что перед отправкой Савинков признался одному из членов своего «Союза»: «Моя поездка в Россию решена. Оставаться за границей я не могу. Я должен ехать… Я еду в Россию, чтобы в борьбе с большевиками умереть. Знаю, что в случае ареста меня ждет расстрел. Я покажу сидящим здесь, за границей, Чернову, Лебедеву, Зензинову и прочим, как надо умирать за Россию! Во времена царизма они проповедовали террор. А теперь не то что террор, но даже вообще отреклись от революционной борьбы с большевиками. Своим судом и своей смертью я буду протестовать против большевиков. Мой протест услышат все!»

Багровый след. Борис Савинков. Часть 2

Дмитрий Владимирович Философов


В Вильно Федоров откололся от группы, сославшись на некие дела. Но он пообещал, что обязательно отыщет их уже на советской территории. Савинков и остальные ничего не заподозрили, Федоров сумел им внушить мысль о своей надежности. Пятнадцатого августа они перешли границу, а уже шестнадцатого числа их арестовали в Минске на конспиративной квартире. Еще спустя два дня вся компания находилась во внутренней тюрьме ОГПУ.

Арест Борис Викторович воспринял на удивление спокойно, словно именно такого развития событий и ждал. На суде, начавшемся двадцать седьмого августа, он так начал свою речь: «Я, Борис Савинков, бывший член Боевой организации Партии социалистов-революционеров, друг и товарищ Егора Созонова и Ивана Каляева, участник убийств Плеве, великого князя Сергея Александровича, участник многих террористических актов, человек, всю жизнь работавший только для народа, во имя его, обвиняюсь ныне рабоче-крестьянской властью в том, что шёл против русских рабочих и крестьян с оружием в руках».

А чуть позже продолжил: «Я безусловно признаю Советскую власть и никакую другую. Каждому русскому, кто любит свою страну, я, который прошел весь путь этой кровавой тяжелой борьбы против вас, я, кто доказывал вашу не состоятельность, как никто другой, я говорю ему — если ты русский, если ты любишь свой народ, ты низко поклонишься рабоче-крестьянской власти и признаешь ее безоговорочно».

Георгий Гаврилович Кушнирюк, входивший в состав суда над Борисом Викторовиче, впоследствии вспоминал: «Первоначально предполагалось во избежание провокаций провести судебный процесс при закрытых дверях. Все, что было связано с делом Савинкова, держалось в строгой тайне.

Члены Верховного Суда, не имевшие отношения к этому делу, ничего не должны были знать о нем. Вспоминаю, как заместитель председателя Верхсуда Васильев-Южин упрекал меня за то, что я не сказал ему ничего о деле Савинкова, когда оно находилось у меня и я его изучал.

Однако закрытый процесс не смог бы достичь целей, которые перед ним ставились. Весь мир должен был убедиться, что процесс не инсценирован, Савинков — настоящий, а его разоблачительные показания — не выдумка пропаганды.

В связи с этим было решено дело Савинкова рассматривать публично, приняв дополнительные меры к охране процесса…»

А в рапорте коменданта суда говорилось, что «секретная охрана процесса, состоявшая из двадцати одного сотрудника, с честью справилась с возложенными на нее трудными и ответственными обязанностями…»

Естественно, несмотря на все заявления, Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила Бориса Викторовича к расстрелу. Произошло это двадцать девятого августа. Правда, Верховный суд обратился к Президиуму ЦИК Советского Союза с просьбой смягчить приговор. И… ходатайство удовлетворили. Вместо расстрела Савинков получил десять лет лишения свободы.

Камера, в которую поместили антибольшевистского деятеля, сильно отличалась от остальных. По версии некоторых исследователей, она скорее напоминала номер в гостинице. А сам Борис Викторович получил возможность заниматься творчеством. Находясь за решеткой, он писал: «После тяжкой и долгой кровавой борьбы с вами, борьбы, в которой я сделал, может быть, больше, чем многие другие, я вам говорю: я прихожу сюда и заявляю без принуждения, свободно, не потому, что стоят с винтовкой за спиной: я признаю безоговорочно Советскую власть и никакой другой».

О своем аресте он рассказывал версию, которую ему изложили чекисты. Никто не хотел, чтобы детали спецоперации «Синдикат-2» стали достоянием общественности.



В мае 1925 года, отсидев менее года, Борис Викторович написал письмо Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому. В своем послании он поинтересовался, почему ему не позволяют искупить грехи и ошибки перед советской властью? Если «верхи» в нем не уверены, тогда пусть расстреливают. Кстати, новость о предательстве Савинкова быстро долетела до соратников, находящихся за границей. Особенно сильное впечатление это произвело на Дмитрия Владимировича Философова. Он долго не мог в это поверить, но факты заставили его изменить точку зрения. И это стало для Философова настоящим потрясением.

Феликс Эдмундович лично на письмо отвечать не стал. Через работников внутренней тюрьмы ОГПУ он передал Борису Савинкову, что не пришло ему время. Мол, посиди пока под стражей и не мечтай так быстро оказаться на свободе. В этот же день Бориса Викторовича не стало…

Все того же седьмого мая (уже после получения ответа от Дзержинского) сотрудники ОГПУ Сыроежкин, Сперанский и Пузицкий вместе с Борисом Викторовичем направились на прогулку в Царицинском парке. Спустя несколько часов они вернулись на Лубянку. Но вместо камеры, отвели Савинкова в кабинет, расположенный на пятом этаже. Расположившись в нем, чекисты стали ждать смены конвоиров. Спустя некоторое время Пузицкий покинул кабинет. О том, что произошло дальше, единого мнения нет. По официальной версии, Борис Викторович, который нарезал по кабинету круги, неожиданно подскочил к окну и выбросился из него. Он упал во внутренний двор спустя несколько секунд, смерть была мгновенной.

Конечно, тут же началось расследование этого беспрецедентного случая. По версии следователя, Савинков сидел за столом, напротив него располагался один из чекистов. А вот другой чекист – Борис Груздь – вспоминал, что Сыроежкин успел поймать Савинкова за ногу, но не удержал, поскольку у него была травмирована рука.

Елена Алексеевна Кочемировская в книге «50 знаменитых самоубийц» привела отчет одного из свидетелей прыжка Савинкова – чекиста Сперанского. Вот что в нем было сказано: «В комнате были Савинков, т.Сыроежкин и т.Пузицкий, последний из комнаты на некоторое время выходил… Я взглянул на свои часы — было 23 часа 20 минут, и в этот самый момент около окна послышался какой-то шум, что-то очень быстро мелькнуло в окне, я вскочил с дивана, и в это время из двора послышался как бы выстрел. Передо мной мелькнуло побледневшее лицо т.Пузицкого и несколько растерянное лицо т.Сыроежкина, стоявшего у самого окна. Т.Пузицкий крикнул: «Он выбросился из окна… надо скорее тревогу…» и с этими словами выбежал из комнаты…»

Новость о самоубийстве Савинкова редактировал Дзержинский, а утверждал лично Сталин. Но с этой версией не был согласен Александр Солженицын, о чем он и написал в «Архипелаге ГУЛАГ». Он отталкивался от слов некоего чекиста Артура Прюбеля, с которым Солженицын познакомился в Колымском лагере. Перед смертью Прюбель признался, что был одним из тех, кто «помог» Савинкову выпрыгнуть из окна. Некоторые историки также склонны считать, что с Борисом Викторовичем расправились сотрудники ОГПУ, поскольку оставлять его в живых было слишком опасно.


Процесс над Б. В. Савинковым, 1924 г.


Но что произошло в тот роковой вечер, видимо, уже никогда не узнать. Как не узнать и того, где похоронили главного борца с большевистской властью. Нет человека, нет проблемы.
Автор:
Павел Жуков
Статьи из этой серии:
Багровый след. Борис Савинков. Часть 1
Ctrl Enter

Заметили ошЫбку Выделите текст и нажмите Ctrl+Enter

7 комментариев
Информация
Уважаемый читатель, чтобы оставлять комментарии к публикации, необходимо зарегистрироваться.
Уже зарегистрированы? Войти