1968: «Всё – и немедленно!». Тот год определил развитие цивилизаций на несколько десятилетий вперё

Законы коммерции, массовой культуры, этики – многое из того, что перевернуло нашу жизнь, упирается в «молодёжную революцию», произошедшую в мире ровно 45 лет назад.

В судьбах двух сверхдержав ХХ века события 1968-го стали отправной точкой разлада между старой элитой и сословием вольнолюбивых молодых интеллектуалов. Для США - это война во Вьетнаме, для СССР – чехословацкий кризис.


1968 год начался с отставки Антонина Новотного с поста первого секретаря ЦК Компартии Чехословакии. Президентский кабинет Новотный освободит несколько позже. Москва одобрила уход политика, который ассоциировался с хрущёвскими временами (компартию Новотный возглавил в год смерти Сталина). Брежнев и Суслов крепко запомнили, что в 1964-м сухопарый чех не приветствовал смещение Хрущёва. Сразу после новогодних застолий первым секретарём ЦК КПЧ стал партийный вождь Словакии Александр Дубчек. Дубчек много лет прожил в СССР, учился в московской высшей партшколе, и Брежнев с радушной фамильярностью называл его «Сашей». Но мягкость Дубчека, на которую рассчитывал Леонид Ильич, пошла на пользу прозападным силам в ЧССР. Свобода слова, ослабление цензуры… - общественность бурлила, и выше всех, конечно, взмывали самые сладкоречивые популисты. В конце марта 1968-го в Москве уже не просто с тревогой следили за пражскими «шалунами», из недр Старой площади вышел документ с четкими оценками положения дел: «В Чехословакии ширятся выступления безответственных элементов, требующих создать "официальную оппозицию", проявлять "терпимость" к различным антисоциалистическим взглядам и теориям. Неправильно освещается прошлый опыт социалистического строительства, выдвигаются предложения об особом чехословацком пути к социализму, который противопоставляется опыту других социалистических стран, делаются попытки бросить тень на внешнеполитический курс Чехословакии и подчеркивается необходимость проведения "самостоятельной" внешней политики. Раздаются призывы к созданию частных предприятий, отказу от плановой системы, расширению связей с Западом. Более того, в ряде газет, по радио и телевидению пропагандируются призывы "к полному отделению партии от государства", к возврату ЧССР к буржуазной республике Масарика и Бенеша, превращению ЧССР в "открытое общество" и другие...».

На встрече руководителей шести социалистических стран Дубчеку пришлось выслушать резкую критику из уст руководителей ГДР и ПНР – Ульбрихта и Гомулки. Более компромиссно выступил Брежнев, но и он произнёс резкие слова, определив путь обновлённого социализма как тупиковый. Консерваторы были правы: либералы перехватывали инициативу у партии Дубчека и социализм в Чехословакии и впрямь оказался перед угрозой демонтажа.

Варшавский договор был серьёзным военным союзом, и Москва не имела права рисковать безопасностью страны, рисковать хрупким равновесием в холодной войне.

Советские политики сделали ставку на раскол в политической элите ЧССР, пришло время осторожных контактов с левыми коммунистами, словаками Индрой и Биляком.

В Чехии началась травля неугодных. Драки, шантаж, увольнения, клевета – всё шло в ход. Всё то, что потом станет хорошо знакомо нам – и по перестроечным СМИ, и по современному «Эху Москвы». Достаточно припомнить кампании по дискредитации профессора Б.В. Гидаспова, маршала С.Ф. Ахромеева, секретаря ЦК Е.К. Лигачёва, героя Афганской войны С.В. Червонопиского… Но вернёмся в 1968-й.

Брежнев всё строже сообщал Дубчеку об усилении антисоциалистических сил в Чехословакии, о контрреволюции.

Важной демонстрацией силы станут учения ОВД, прошедшие в последней декаде июня на территории ЧССР. Аккурат во время учений в Праге был опубликован манифест реформаторских сил «Две тысячи слов», обращённый к народам Чехословакии. Это было завуалированное руководство к сопротивлению, к борьбе за новую Чехословакию: «Наступает лето с каникулами и отпусками, когда мы по старой привычке захотим все бросить. Но право же, наши уважаемые противники не позволят себе отдыха, они начнут мобилизовать своих людей, тех, которые обязаны им, с тем, что бы уже сейчас обеспечить себе спокойное Рождество». Манифест вроде бы взывал ко всем слоям общества, но это был типично интеллигентский документ, который составил писатель Вацулик, а подписали, главным образом, представители творческой, научной и спортивной элиты.

Пражская молодёжь бушевала, мечтая о западном образе жизни. Они мечтали сбросить социалистическую опеку. Тем временем их ровесники из крупнейших буржуазных столиц, напротив, тосковали о социализме… Для них ненавистной системой запретов был буржуазный уклад – а с красными знамёнами ассоциировалась сексуальная вольница. И на Западе, и на Востоке дети бунтовали против отцов, но у их отцов были разные судьбы и взгляды.

У любой революции молодые лица. Опытному, осторожному человеку всегда есть что терять, ему труднее решиться разрушать старый порядок «до основанья, а затем…». Революции возносят новые поколения с их нахальной энергией, которая далеко опережает осмотрительную работу зрелых умов.

Вся современная молодёжная субкультура произрастает из той революционной фактуры. Вся она вышла из джинсов и студенческих парижских баррикад того года.

Из рок-музыки, которая именно в 1968-м стала музыкой протеста – благодаря четвёрке «Битлз» и многим другим вооружённым электрогитарами борцам с буржуазной моралью. Самая эпатажная, остро популярная музыка стала голосом пацифизма. Но отметим и особенность 1968-го: в отличие от предшественников из 1917-го или 1794-го, они были не просто молоды, но и инфантильны. Образ молодёжного бунта – пижон, задержавшийся в студентах до сорока лет. Образ прежних революций – молодой деятель, у которого времени не было на учёбу, зато он готов стать министром или полководцем и учиться на собственных ошибках. Им не хватало опыта – и всё-таки они куда точнее знали, что такое хлеб, земля и вода, чем битломаны шестидесятых или нынешние рассерженные молодые блогеры.

Список духовных отцов молодёжного бунта известен и ранжирован: Сартр, Маркс, Троцкий, Альтюссер, Ленин, Камю, Фромм, великий кормчий Мао, Бакунин, Че Гевара. Их книги вроде бы читали как библию, с экзальтацией и полным доверием. Но это было ритуальное, не осмысленное чтение: когда даёшь волю эмоциям – не до раздумий. От истинного Ленина или Мао парижане были «страшно далеки».


К этому списку необходимо добавить и целый ряд популярных среди молодёжи кинематографистов того времени левацки-бунтарского толка. В первую голову – Жан-Люка Годара с его эффектной, агрессивной и, как сегодня выражаются, культовой картиной о неукротимом молодом бунтаре «На последнем дыхании». В 68-м году именно французские кинематографисты во главе с Годаром активно создавали революционные проекты, в которых явственно ощущался отголосок эстетики Дантона и Робеспьера, только в современной упаковке. Он даже выпускал пропагандистские кинолистовки, а его боевая киногруппа носила имя классика советской революционной кинодокументалистики Дзиги Вертова.

Для миллионов людей в мире понятие «1968 год» связано прежде всего с молодёжными выступлениями, которые не привели к политической революции, но стали по-настоящему революционными в идеологии, в этике, в эстетике.

Движение вечно молодых, вечно пьяных изменило и образ жизни элиты, и повадки пролетариата.

Нередко интерпретаторы забывают о политической подоплёке событий 68-го, ограничиваясь признанием бесспорного влияние молодёжных выступлений на последующую масс-культуру. Между тем, параллельно с молодёжным бунтом, во Франции бастовали рабочие десятков крупных предприятий. Вслед за Парижем зашумели и другие крупнейшие европейские столицы. Пламя переметнулось и за океан, в Америку, где молодёжное протестное движение громко заявило о себе с начала шестидесятых. Дерзкая молодёжь требовала смены политической системы – и, конечно, потерпела поражение. Но масштаб смуты впечатляет, «не то, что нынешнее племя»…

Один из лидеров студенческого движения 68-го, Даниель Бенсаид в недавнем интервью напоминает: «Значительная часть участников дискуссий и авторов новых трактовок событий, происшедших во Франции, особенно из числа тех, кто порвал с революционной политикой, стремятся сделать акцент на культурных, идеологических аспектах 1968 года. Но что придало событиям 1968 г. реальный вес, по крайней мере во Франции, так это сочетание студенческого выступления − которое произошло также в таких странах, как Япония и Соединенные Штаты Америки − со всеобщей забастовкой. Сегодняшние интерпретаторы тех событий зачастую забывают, что мы имели дело с реальной всеобщей забастовкой, в которой приняло участие от восьми до десяти миллионов рабочих и которая продолжалась три недели».

Значит − борьба за права рабочего класса, за дружбу народов, против капитала и войн. Конкретно – против американского вторжения во Вьетнам.

На первый взгляд кажется, что сердитые молодые французы были солидарны с основными постулатами советской пропаганды того времени. Как-никак СССР был единственной могущественной державой, которая оказывала Вьетнаму всестороннюю помощь, которая оказалась весьма эффективной. Однако официальная советская пресса писала о молодёжных выступлениях сочувственно, но без действенных политических выводов. Что-то останавливало… И ЦК КПСС не оказывало бунтовавшим серьёзной политической поддержки, не говоря уж о материальной и военной. Нашенская пропаганда ограничилась привычным осуждением алчной западной буржуазии и жестокой полиции, а героями (наподобие Кастро или Хо Ши Мина) вожди студенческого движения Франции, Западной Германии, США в Советском Союзе не стали. Главная причина осторожности и даже инертности советских коммунистах лежала в области воспитания. Всем памятны лозунги советских майских и ноябрьских праздников – борьба за мир, прославление свободного труда, энтузиазма, всемирного братства и широкого Просвещения. А теперь посмотрим, какие лозунги выдвинули французские студенты:

«Запрещается запрещать!»,

«Будьте реалистами – требуйте невозможного! (Че Гевара)»,

«Секс – это прекрасно! (Мао Цзэ-дун)»,

«Воображение у власти!»,

«Всё – и немедленно!»,

«Забудь всё, чему тебя учили, – начни мечтать!»,

«Анархия – это я»,

«Реформизм – это современный мазохизм»,

«Распахните окна ваших сердец!»,

«Нельзя влюбиться в прирост промышленного производства!», «Границы – это репрессии»,

«Освобождение человека должно быть тотальным, либо его не будет совсем»,

«Нет экзаменам!»,

«Я люблю вас! Скажите это булыжникам мостовых!»,

«Всё хорошо: дважды два уже не четыре»,

«Революция должна произойти до того, как она станет реальностью», «Быть свободным в 68-м – значит творить!»,

«Революцию не делают в галстуках»,

«Старый крот истории наконец вылез – в Сорбонне (телеграмма от доктора Маркса)»,

«Структуры для людей, а не люди для структур!»,

«Оргазм – здесь и сейчас!»,

«Университеты – студентам, заводы – рабочим, радио – журналистам, власть – всем!».

Всё это стилистически куда ближе анархистам из «Оптимистической трагедии» (помните их песенку – «Была б жакетка, а в ней – соседка, всё остальное – трын-трава!..»), чем к государствоцентричной концепции Ленина и – тем более – к весьма консервативной, вписавшейся в старорусскую традицию, практике реального социализма по-советски.

И точно: в многоцветии политических течений 68-го ничего не было популярнее анархизма. Для СССР он был неприемлем. Зато мы видим, что актуальность подобных лозунгов для молодёжного обихода не пожухла и через 40 лет.

Многие педагоги найдут в них формулы собственных разочарований, проблем и взлётов в общении со школьниками. Советское общество конца шестидесятых пропитано идеалами свободы, символами эпохи были броские молодые таланты – такие, как Гагарин и Титов. Или шахматист Михаил Таль. Или поэт Евгений Евтушенко. Или хоккеист Вячеслав Старшинов – можно долго перечислять их, молодых, энергичных, успешных. Они подавали знак возможности молодого успеха. Но существовало и представлении о иерархии, об уважении к старшим, об институте семьи. И об интимной жизни, о тайнах двоих, не принято было говорить во весь голос, «здесь и сейчас».

Лидеры СССР и стран-союзников Москвы использовали суматоху 1968-го, чтобы жёстко централизовать социалистический лагерь Восточной Европы. Запад так же вяло поддерживал «Пражскую весну», как Москва – «Парижский май», в этом читалось торжество зыбкого дипломатического равновесия.

Опытные (но непривлекательные для молодёжи) мэтры левого движения изначально скептически относились к начитавшейся Сартра молодёжи. Лидер французских коммунистов Жорж Марше называл бунтующих студентов «буржуазными сынками», «которые быстро забудут про революционный задор, когда придёт их черёд управлять папочкиной фирмой и эксплуатировать там рабочих». Схожее впечатление сердитые молодые люди в крикливой модной одежде производили и на советскую рабоче-крестьянскую элиту. Время показало, что скептики не ошибались: «икорные левые» (есть такое ироническое французское определение – «La Gauche Caviar») во все времена любят позировать на фоне революции, красоваться бунтарскими взглядами – и только. И норковые шубы на Болотной площади тому порукой.

Лидеры «красного мая» со временем приобрели устойчивое положение в элитах. Для них майская революция стала превосходной школой, трамплинном в самореализации. Но мир с тех пор не стал менее буржуазным, не стал более миролюбивым.

Повторим с грустью: из идей революции успешно реализованы были только те, на которых можно преумножать капиталы. То есть, в реальности бескорыстная, антибуржуазная идеология напитала собственную противоположность. Увы, в чём-то этот сюжет повторили и мы, в начале девяностых, когда «дикий капитализм» начался с критики привилегий номенклатуры… Но традиции вольнодумной интеллигенции, столь сильные в России со времён Радищева, ветер 68-го года поднял на новую высоту.

У американской интеллигенции тоже нашлись счёты к собственной государственной системе, к политической власти, к военной элите. Интеллигенция умеет сомневаться и фрондировать, такова её миссия – лежать камнем на весах против официоза, в защиту обездоленных, в защиту меньшинства. Но наши фрондёры, говорящие о «вине 68-го года» уже сорок лет, превратили эту тему в своеобразный догматический культ, которым объясняется радикальное разочарование в советской власти, в России, в социализме, вплоть до разрыва с идеей государственности.

Сотни раз и в России, и за рубежом повторялась максима: «Наибольший вклад в дело развала СССР внесла четвёрка «Битлз». Молодые люди из Ливерпуля, по мнению многих, были куда успешнее в борьбе с советской властью, чем ЦРУ, не говоря уж об утлом отечественном диссидентском движении. Нет ли здесь рекламного преувеличения? Не переоцениваем ли мы значение массовой культуры, даже самых влиятельных её образцов? Да и сами ливерпульцы никогда не ставили «антисоветских» задач, скорее уж они были потрясателями основ буржуазной жизни.

В СССР вокруг западной рок-музыки возник ореол запретности. Наши идеологи не могли принять новой молодёжной субкультуры со свойственным ей экстатическим «антиобщественным» поведением, с атрибутами «фанатизма», с агрессией молодых бунтарей. В России и в СССР большое значение в воспитательной стратегии имела армейская традиция. Да, мы привыкли ограничивать вольницу протоколом. Привыкли к «военно-патриотической» теме, привыкли чтить святыни боевого прошлого. Тогда, на излёте шестидесятых, школьники, от октябрят до комсомольцев, включались в кампанию почитания героев-фронтовиков; сакрализировалось всё, что имело отношение к боевым дням Великой Отечественной. И это была очень успешная кампания, объединившая поколения. Особенно – в первые годы после впечатлявшего праздника «Двадцатилетие Победы», когда эта тема была заветной для миллионов, дети воспитывались на рассказах о войне, а официальная интерпретация ещё не покрылась глянцем штампа.

Среди директоров школ и педагогов того времени было немало фронтовиков и инвалидов войны, которые были окружены особым уважением. Фильмы, песни о войне, мемориалы, военные игры – всё это прочно вошло в жизнь школьника с 1965 года.

Разве можно было по соседству с этой героической темой на государственном уровне заваривать нашенскую битломанию или нашенский Вудсток? Мы говорим о государственном уровне, потому что в те годы всё, что не регламентировалось государством, было обречено на кухонно-маргинальное бытование. Скрестить плащ-палатку и джинсы, Соловьёва-Седого и рок-н-ролл в 1968-м мог бы только очень смелый, даже эпатажный затейник. Среди осторожных идеологов, служивших в те годы в ЦК КПСС и ВЛКСМ, такого человека не было. Если бы он и нашёлся – инициатива не прошла бы сквозь сито системы. Осторожность стала девизом послевоенных лет военного поколения – она пронизывала и атмосферу школьных классов и коридоров. На словах её высмеивали – как в переиначенной «Варшавянке»: «Если возможно, то осторожно шествуй вперёд, рабочий народ!». И чеховского Беликова с его «Кабы чего не вышло» объявляли отвратительной и никчемной личностью. А на деле принцип «Кабы чего не вышло» решал многое, определяя этику эпохи.

Не любили наши фронтовики, когда тишина взрывалась ритмичными раскатами электрогитар. Отечественная контрпропаганда, высмеивавшая какафонию рок-музыки, дикарские танцы и обезьяньи нравы, разражалась цветными карикатурами и фельетонами испытанных мастеров, разбрасывалась занудно «правильными» выступлениями лекторов… Но эти усилия оказались тщетными. Большая часть молодёжи (даже из наиболее лояльной и патриотически настроенной когорты) была охвачена разными направлениями западной моды. Для одних это выражалось в радикальном нон-конформизме а-ля Вудсток, для других – в мечтах о модных «лейблах», которые стали критериями успеха, для третьих – в футбольном фанатизме с мордобоем «как у них».

Идеи всеобщего братства и борьбы с частной собственностью остались «на запасном пути», зато революция выпустила в большую жизнь то, на чём можно делать деньги – атрибуты молодёжной моды, образцы массового искусства, связанные с сексуальным раскрепощением.

Фаст-фуд молодёжной субкультуры растиражирован в миллионах музыкальных, компьютерных, телевизионных гамбургеров. Квалифицированные специалисты стараются, чтобы публика и дня не могла прожить без нового гамбургера. Сравнение с наркотиком банально, но трудно найти более точную аналогию. Тем более что повальная эпидемия наркомании началась опять-таки в годы активизации молодёжной масскультуры, в шумных дискотеках, с броским девизом «Секс, музыка, наркотики». Главная задача дилеров массовой молодёжной культуры – оторвать детей от отцов, превратить ординарный подростковый бунт в непоправимый разрыв с традицией. И это им удалось. На Западе – вскоре после толчка 1968-го, а у нас – с конца 1980-х.

Какие последствия 68-го особенно заметны в наше время? Именно тогда укрепилась бессмысленная молодёжная самоуверенность, ведь до 1960-х молодость воспринималась как станция на пути следования жизни – станция праздничная, прекрасная, но поезд остановить нельзя! А тут оказалось, что «молодёжным» можно быть до пенсии – это феномен из мира моды, но он удесятерил самоуверенность бунтарей. Разбита иерархия, блажь воспринимается как великая необходимость. Самый простой пример – борьба за гей-парады, которые стали «символом веры». Суицидальное раскрепощение!

Не в моде осмотрительность, основательность, чинность. Не говоря уж о смирении и дипломатизме. Только – уязвлённое самолюбие и праздник непослушания. Причём бунт показной, в духе развесёлых шоу.

А манипулируют этой стихией ростовщики, наживающиеся на ней. Всё это мы видим в современном российском протестном движении – шумном и капризном.
Его легко одолеть на административном поле и куда сложнее – на идеологическом. Как повернуть общество к ценностям «взрослой жизни», в которой главное – труд и служба, а не шоу? Тут шёпотом не дошепчешься, криком не докричишься. Для начала постараемся руководствоваться принципами целесообразности, а не моды.
Автор:
Арсений Замостьянов
Первоисточник:
http://www.stoletie.ru
Ctrl Enter

Заметили ошЫбку Выделите текст и нажмите Ctrl+Enter

9 комментариев
Информация
Уважаемый читатель, чтобы оставлять комментарии к публикации, необходимо зарегистрироваться.
Уже зарегистрированы? Войти