В предчувствии Апокалипсиса, или Ждали ли Первую мировую?
Петербург начала XX в.
Тишь да гладь, или Накануне катастрофы
Столетие назад в Европе полыхала Первая мировая война. Французы и британцы уже испытали на себе последствия химической атаки, русская армия вместо планируемого выхода на Венгерскую равнину теряла в ходе Великого отступления Галицию и Польшу, а великий князь Николай Николаевич отправился наместничать на Кавказ, передав командование венценосному племяннику.
Фердинанд I и Виктор Эммануил III, боясь опоздать к дележу братского – все же европейские монархи, кроме Карагеоргиевичей и Османов, были родственниками, и еще французы с их Третьей республикой особняком на пылающем континенте стояли, – бросили свои народы в общую мясорубку.
Рожденный в Вестфалии в 1648 г. европейский дом напоминал сруб, подожженный изнутри, хотя за пару лет до того подобный сценарий большинству обывателей не мог присниться и в жутком кошмаре, как моему поколению в году 1987-м распад СССР и кровавый хаос на его обрушившихся окраинах.
Именно большинству, кому-то он не только снился, но и являлся в пророческом откровении. К слову, если уж я Советский Союз вспомнил, годом позже названной даты Ю. Шевчук напишет «Предчувствие гражданской войны».
Об общественных настроениях в предвоенной России и, отчасти, в Западной Европе я бы и хотел поговорить, но сначала небольшая преамбула.
В дискуссии к прошлой статье «”Стратегия” А.А. Свечина: на сломе эпох, или Размышления в преддверии юбилея» прозвучал вопрос: «А где, собственно, анализ самих идей выдающегося военного мыслителя?»
Отвечаю: он будет приурочен непосредственно к юбилею. Но я считаю необходимым коснуться и по сей день неоднозначно оцениваемой эпохи, в которой работал мыслитель.
И это относится не только к «Стратегии». Например, можно ли понять причины заключения немцами Версальского мира, только анализируя кампанию 1918-го, вне контекста социально-экономических событий, происходивших в Германии, трансформации психологии различных слоев ее населения – психологии, с одной стороны, отраженной на страницах романов Э.-М. Ремарка, с другой – произведений Э. Юнгера.
Э. М. Ремарк – вне его произведений невозможно понять причины поражения Германии в Первой мировой
Можно ли понять крах Франции в мае — июне 1940 г., ограничившись рассмотрением стратегических просчетов армейских генералов М. Гамелена и М. Вейгана, вне анализа происходивших в обществе Третьей республики социально-политических и психологических процессов в межвоенный период? И можно ли вне этого понять причины почитания в современной Франции и бригадного генерала Ш. де Голля, и маршала М. Петэна?
Или вот касательно близкой мне темы Гражданской войны: свою «Московскую» директиву, оглашенную 3 июля 1919 г. в только что освобожденном от красных Царицыне, Главком Вооруженных сил Юга России (ВСЮР) генерал-лейтенант А.И. Деникин считал вполне реализуемой на практике.
В свою очередь, генерал-лейтенант барон П.Н. Врангель – командующий Кавказской армией, днем ранее освободившей объявленный большевиками Красным Верденом город, – называл документ смертным приговором ВСЮР.
Генерал-лейтенанты А.И. Деникин и барон П.Н. Врангель в Царицыне, 3 июля 1919 г.
И для того чтобы разобраться, кто из них прав, нужно не только анализировать ход последовавших летом – осенью операций, результатом которых стало взятие белыми Орла в октябре 1919 г., а спустя четыре месяца – новороссийская эвакуация, но и рассматривать также психологию составлявшего «цветные» полки офицерства, нижних чинов, казачества, крестьянства, различных социальных и национальных слоев в деникинском тылу; впрочем, на эту тему у нас уже шла речь в посвященном Гражданской войне цикле, см.: «Московская директива: упущенная победа или смертный приговор».
Соответственно, и в отношении свечинской эпохи не может быть однозначных оценок. Взять главного критика стратегических взглядов Александра Андреевича, маршала М.Н. Тухачевского – мнения относительно его компетенции звучат диаметрально противоположные, от: военный гений, до – дилетант.
При этом споры ведутся не только в интернет-комментариях, но и в научном сообществе – еще недавно между С.Т. Минаковым и ныне покойным Ю.Н. Жуковым. К этому же нужно отнести тему предвоенного заговора в РККА: был – не был.
Да и критика со стороны Тухачевского: он считал ошибочными взгляды оппонента или ему не нравился сам Свечин из-за социальных или психологических причин?
Одним словом, крайне сложная эпоха, крайне непростые и противоречивые в своих поступках ее творцы. Это требует избегать клише и штампов. В конце концов, «Стратегия» была написана не в сферическом вакууме. И стратегия измора в том виде, в каком ее рассматривал Свечин, вряд ли была возможной в период Первой мировой или НЭПа.
Для ее реализации понадобилось созданное в период предвоенных пятилеток общество нового типа. Соответственно, данная статья входит в цикл, приуроченный к юбилею выхода «Стратегии». В ней – речь о мире, в котором жил Свечин накануне Первой мировой. И я смею надеяться, что рассуждения о настроениях различных слоев общества в предвоенный период помогут нам лучше понять содержание «Стратегии», о которой, повторю, речь впереди.
В тени иллюзий, или Пулемет и динамит как залог прочного мира
Итак, Первая мировая. Ждали ее? Если речь об обывателях – в хорошем смысле слова, – то нет. Накануне 1914-го Россия, равно как и Европа в целом, пребывали, перефразируя название замечательной книги голландского медиевиста Й. Хейзинги «Осень Средневековья», в последних теплых днях уходящей осени XIX столетия.
Многие тогда не замечали уже появившиеся на горизонте кровавые сполохи приближающегося нового некалендарного века. Не мудрено: при все более возрастающей роли СМИ политика еще оставалась делом элит и не носила публичный характер.
Да и воспетый Ж. Верном технический прогресс, как многим наивно казалось, делал войну невозможной: ну какая война, когда изобрели пулемет? Собственно, его создатель, Х. Максим, так и считал: его детище станет залогом мира на планете, ибо как теперь полки – речь, разумеется, идет об обывательских представлениях – будут наступать под барабанную дробь с развернутыми знаменами? Да и шутка ли: сам русский самодержец в Гааге предложил всеобщее разоружение.
Х. Максим со своим детищем, видевшимся многим залогом прочного мира
И А. Нобеля стоит вспомнить, полагавшего отныне невозможной мировую войну по причине изобретенного им динамита, обладавшего колоссальной, в рамках представлений того времени, силой.
На рубеже веков к техническому прогрессу было вообще едва ли не сакральное отношение как к средству нравственного совершенствования общества.
В преддверии ХХ века (инженер и философ – И.Х.) П.К. Энгельмейер издал, – пишет историк И.В. Аладышкин, – небольшую книгу «Технический итог XIX столетия». То была апология, торжественный гимн техническому прогрессу. Техника представлялась как единственный и всеспасительный путь развития России и мира в целом. Уже перед самой войной, в 1911 году, на IV Всемирном философском конгрессе, состоявшемся в Болонье (Италия), отечественный мыслитель в одном из своих докладов описывал «империю техники» и доказывал, что последняя восходит к человеческой воле и внутреннему стремлению человека к техническому творчеству.
Трезвые голоса, утверждавшие обратное, не принимались во внимание. Военных, писавших о грядущих боевых действиях в совершенно немыслимых ранее и разрушительных масштабах, считали ретроградами с зашоренным милитаристским покрывалом взглядом.
Да и кто из обывателей читал специализированную военную литературу? Нет, возможность самой войны – в данном случае речь в большей степени о Западной Европе, нежели о России – и в начале XX в., в контексте популярного тогда социал-дарвинизма, не отрицали, но видели ее разве что где-то в заморских колониях, если вдруг «дикие» туземцы вздумают противиться исполнению на их землях белым человеком его «тяжкого» – вспомним Р. Киплинга – «бремени».
Но большая и кровавая война на самом, как казалось его обитателям, просвещенном и цивилизованном, давно облагороженном высокой культурой континенте многим виделась немыслимой.
Век девятнадцатый, железный, или Неуслышанные пророки
Однако я не напрасно подчеркнул, что подобные настроения царили в части общества – в той, которая либо оказалась в плену иллюзий по поводу упомянутой благотворности в отношении нравственности технического прогресса, либо просто жила мещанскими, в хорошем смысле слова, радостями и печалями. Таких было большинство.
А вот другая часть европейского общества надвигающуюся катастрофу предчувствовала. Речь идет о писателях, философах и поэтах. Не случайно их наделяют – далеко не всех, разумеется – пророческим даром.
В подлинно творческой среде царили отличные от благодушных настроения. Авторы изданного в МГУ коллективного труда «Первая мировая война и судьбы европейской цивилизации» пишут на сей счет следующее:
В 1900 г. скончался Ницше, в том же году скончался и Владимир Соловьев – фигуры фундаментальные для развития европейского сознания; для многих их уход стал своеобразным указанием на приближение Европы к грозному пределу. В связи с кончиной Соловьева Александр Блок вспоминал, что «уже январь 1901 года стоял под знаком совершенно иным, чем декабрь 1900 года, что самое начало столетия было исполнено существенно новых знамений и предчувствий».
В чём выражались предчувствия надвигающейся катастрофы? Например, в приведённых ниже строках Блока – к слову, в этом году ему исполнилось 145 лет.
Век девятнадцатый, железный,
Воистину жестокий век!
Тобою в мрак ночной, беззвездный
Беспечный брошен человек!
Воистину жестокий век!
Тобою в мрак ночной, беззвездный
Беспечный брошен человек!
Или вот еще строки оттуда же:
Двадцатый век… Еще бездомней,
Еще страшнее жизни мгла
(Еще чернее и огромней
Тень Люциферова крыла)
Еще страшнее жизни мгла
(Еще чернее и огромней
Тень Люциферова крыла)
Вот еще подлинно пророческие строки, написанные Александром Александровичем в феврале 1914-го:
Ну, что же? Устало заломлены слабые руки,
И вечность сама загляделась в погасшие очи,
И муки утихли. А если б и были высокие муки, –
Что нужды? – Я вижу печальное шествие ночи.
Ведь солнце, положенный круг обойдя, закатилось
И вечность сама загляделась в погасшие очи,
И муки утихли. А если б и были высокие муки, –
Что нужды? – Я вижу печальное шествие ночи.
Ведь солнце, положенный круг обойдя, закатилось
В Европе у мыслящей аудитории набирает популярность философия страха С. Кьеркегора. Да и В.С. Соловьев с его пророческим страхом перед грядущим пробуждением Китая как-то не вписывался в благодушное настроение уходящего века. И не только Соловьев.
«Русский Ницше» К. К. Леонтьев весьма критически относился к техническому прогрессу, полагая, что он не в силах сделать человека счастливым и уж тем более — нравственно совершенным.
У В. Соловьев даже взгляд был пророческий
Не случайно «через разочарование в осуществимости утопических проектов «всемирной гармонии», – пишет философ А.В. Золотарев, – особенно остро пережитое Достоевским и Соловьевым, русская мысль перешла к осмыслению темы Апокалипсиса».
В каком-то смысле Апокалипсис тождественен смерти. Нередко ее спутник – дряхление. И в данном случае уместно вспомнить роман А. Белого «Петербург», где дряхлеющая элита – рудимент XIX столетия в наступившем XX в. – представлена в образе Н.А. Аблеухова, списанного с К.К. Победоносцева.
В отношении обер-прокурора и наставника обоих императоров получилось весьма символично, ибо столп консерватизма и олицетворение эпохи уходил в сотрясших Первой революцией Россию событиях, когда на авансцене всё громче заявлял о себе пролетариат.
Он-то и станет кузницей кадров, которые проведут индустриализацию, осуществят беспримерную эвакуацию промышленности в начале Великой Отечественной войны и вообще сделают возможной реализацию на практике свечинской стратегии измора. Это люди нового типа, о которых писал Н. Г. Чернышевский в романе «Что делать».
Правда, наступившие ужасы Первой мировой не похоронили старый мир полностью, в том числе и в искусстве. Например, некоторые декаденты предпочитали не замечать войну, что нашло отражение в строках И. Северянина:
Еще не значит быть изменником –
Быть радостным и молодым,
Не причиняя боли пленникам
И не спеша в шрапнельный дым…
Ходить в театр, в кинематографы,
Писать стихи, купить трюмо,
И много нежного и доброго
Вложить к любимому в письмо…
Пройтиться по Морской с шатенками,
Свивать венки из кризантэм,
По-прежнему пить сливки с пенками
И кушать за десертом крэм.
Быть радостным и молодым,
Не причиняя боли пленникам
И не спеша в шрапнельный дым…
Ходить в театр, в кинематографы,
Писать стихи, купить трюмо,
И много нежного и доброго
Вложить к любимому в письмо…
Пройтиться по Морской с шатенками,
Свивать венки из кризантэм,
По-прежнему пить сливки с пенками
И кушать за десертом крэм.
Рожденные в пламени, или Поступь нового мира
Однако на фоне приведенных строк и рождался новый мир, показанный в произведениях М. Горького. И не просто накануне Первой мировой происходил рост пролетариата как нового класса, но и выкристаллизовывалась его психология, отраженная в иной раз неуклюжем литературном творчестве, о чем писал Горький:
За время 1906-1910 мною прочитано более четырехсот рукописей, их авторы – «писатели из народа». B огромном большинстве эти рукописи написаны малограмотно, они никогда не будут напечатаны, но в них запечатлены живые человечьи души, в них звучит непосредственный голос массы, они дают возможность узнать, о чем думает потревоженный русский человек в долгие ночи шестимесячной зимы.
М. Горький, расслышавший голос нового мира
Впрочем, среди пролетарских поэтов и писателей были и весьма талантливые – Михаил Прокофьевич Герасимов, например. Поскольку он не очень известен, я позволю себе процитировать полностью одно из его ярких стихотворений, на мой взгляд, точно отражающее психологию нового мира и контрастирующее с приведенными выше северянинскими строками.
Я – не нежный, не тепличный,
Не надо меня ласкать.
Родила на заводе зычном
Меня под машиною мать.
Пламень жгучий, хлесткий
Надо мной свисал,
Я электрическую соек;
Губами жадно присосал.
В стальной колыбели качался,
Баюкал бодрый гудок.
У ног загорелых плескался
Неугасающий грудок.
Динамо, как волк над люлькой,
Скалил огненный клык,
Металл расплавленный булькал,
Клубился вой и рык.
Заматерелая ругань
Шестерен и валов-
В них звучал мне голос друга
И материнский зов.
Только люди в синем сыном звали,
Я запомнил навеки ласковый лик,
Смеясь, игрушки давали:
Цилиндры, шатун, маховик.
Когда подрос и с тачкой
Мог один гулять,
Дали ружье, патронов пачку –
И пошли с баррикад стрелять.
Я – не тепличный, не хрупкий,
Опален пороховым огнем,
Борьбы горящие кубки
Хлебнул октябрьским днем.
Не надо меня ласкать.
Родила на заводе зычном
Меня под машиною мать.
Пламень жгучий, хлесткий
Надо мной свисал,
Я электрическую соек;
Губами жадно присосал.
В стальной колыбели качался,
Баюкал бодрый гудок.
У ног загорелых плескался
Неугасающий грудок.
Динамо, как волк над люлькой,
Скалил огненный клык,
Металл расплавленный булькал,
Клубился вой и рык.
Заматерелая ругань
Шестерен и валов-
В них звучал мне голос друга
И материнский зов.
Только люди в синем сыном звали,
Я запомнил навеки ласковый лик,
Смеясь, игрушки давали:
Цилиндры, шатун, маховик.
Когда подрос и с тачкой
Мог один гулять,
Дали ружье, патронов пачку –
И пошли с баррикад стрелять.
Я – не тепличный, не хрупкий,
Опален пороховым огнем,
Борьбы горящие кубки
Хлебнул октябрьским днем.
Стоит ли удивляться, что такой вот «хлебнувший» в Гражданскую вступит в РККА и станет красным командиром, Великую Отечественную закончит с генеральскими погонами или сталинским директором-технократом.
И еще бы не стал: наставниками-то были такие, как Свечин, мыслившие в унисон с новой эпохой. Александр Андреевич писал о, может быть, главном принципе стратегии измора:
Войну ведет теперь народ и ведет на свои средства.
Повторю сказанное выше: ни в Первую мировую, ни в эпоху НЭПа это было невозможно. В первом случае общество еще оставалось сословным, во втором – социально стратифицированным.
Собственно, воспетый Герасимовым нетепличный и нехрупкий народ, выученный такими, как Свечин, и выиграл Великую Отечественную.
Но я забежал относительно обозначенных в статье временных рамок вперед. Прошу прощения у уважаемых читателей, со стороны которых уместен вопрос:
А, собственно, рабочие — они, подобно мещанам и части буржуазии, также не верили в возможность мировой войны или им, как и многим провидцам-поэтам, был присущ страх перед ней, равно как и было свойственно предощущение надвигающейся катастрофы?
Увы, дореволюционное рабочее движение после распада СССР оказалось незаслуженно на периферии интересов большинства представителей отечественного научного сообщества. Среди тех, кто занимается данной темой профессионально, — историк И. М. Пушкарева.
В одной из своих работ она приводит следующие статистические данные:
Забастовочное движение в цифрах говорит само за себя. В 1912-1913 г. в 4436 стачках участвовал 1,6 млн (1.612587) рабочих. В 1912 г. 75,8% рабочих участвовало в политических стачках от общего числа забастовщиков, в 1913 г. – 56,8%. В первые семь месяцев до начала в 1914 г. войны в 3464 стачках уже участвовало 1,3 млн (1.306246 рабочих) и 73,5% – в политических стачках.
Соответственно, основной массе рабочих не были присущи ни страх перед будущим, ни вера в нравственное совершенствование общества путем именно технического прогресса. Пролетариат накануне Первой мировой был скорее заточен на борьбу за свои права.
При этом шло развитие солидарности среди рабочих, что нашло выражение в следующем:
Летом 1914 г. рабочие Петербурга, — пишет И.М. Пушкарева, — выступили с протестом против репрессий нефтяников Баку, организовавших всеобщую стачку.
Одним словом, рабочие в Российской империи, в том числе и путем внутриклассовой солидарности, формировали новую реальность. И Первая мировая война, кем-то нежданная, а кем-то, как мы убедились, предощущаемая, только ускорила ее формирование.
Использованная литература
Аладышкин И. В. Отечественная наука и техника в годы Первой мировой войны
Добешевский Я. Фридрих Ницше и марксистско-советские дела. Несколько замечаний // Философические письма. Русско-европейский диалог. 2021. Т. 4, № 4. С. 38–56
Золотарев А.В. Спор Леонтьева с Достоевским о хилиазме: вхождение темы Апокалипсиса в круг проблем русской религиозной философии
Лазаревич А.Е. Европейское общество перед Первой мировой войной: уловки пропаганды и коллективные психозы
Первая мировая война и судьбы европейской цивилизации / Под ред. Л.С. Белоусова, А.С. Маныкина. – М.: Издательство Московского университета, 2014
Пушкарева И.М. Изучая «Рабочую историю» периода Первой мировой войны
Развитие пролетарской поэзии в 1910 гг.
Сайфетдинов Х.И. Александр Андреевич Свечин – выдающийся военный мыслитель начала XX века
Хейман С.А., Попляк Г.С. Народное хозяйство СССР. Экономико-статистический журнал. Партиздат. Москва. № 7-8, 1932, стр. 92-117
Филатова А.В. Исторический опыт и уроки кадровой политики Советской России (1917-1991 гг. )
В. М. Шемякинский Философия войны
Информация