Что у большевиков возьмем, то наше! Или За что сражались казаки в Гражданскую войну
На Москву? Или пассивное сопротивление директивам
В статье «Принцип комплектования Вооруженных сил Юга России как причина их побед и поражений» речь шла о проблемах, с которыми столкнулось Белое движение при проведении мероприятий, связанных с пополнением войск.
Мобилизационными их можно назвать с натяжкой, скорее — импровизацией, когда в строй ставились пленные или разжалованные генералы, вроде Л.М. Болховитинова — в Императорской армии генерал-лейтенант. Замечу, что позже Леонид Митрофанович был восстановлен в прежнем чине и застрелился уже в эмиграции, не выдержав поднятой против него травли — будто бы он работал на ЧК.
Плюс выдвижение на командные должности первопоходников – участников 1-го Кубанского, или Ледяного, похода, – часто неподготовленных к занятию высоких должностей, также не способствовало успешному проведению белыми операций.
В приведенной статье я не напрасно упомянул первопоходника генерал-лейтенанта А. П. Кутепова, командовавшего в критический для белых период Орловско-Кромского сражения 1-м армейским корпусом Добровольческой армии. К слову, уже в эмиграции, став главой Русского общевоинского союза (РОВС), Кутепов взвалил на свои плечи другую непосильную для него задачу, для выполнения которой не имел ни опыта, ни призвания: руководство диверсионной деятельностью на территории СССР.
В результате ОГПУ сначала провело блестящую операцию «Трест», а потом похитило самого Кутепова и, спустя несколько лет, – его преемника во главе РОВС генерал-лейтенанта В.К. Миллера.
Тем не менее Добровольческая армия, как наиболее мотивированная и сплочённая антибольшевистская сила, несмотря на все трудности комплектования и недостатки командования, добилась максимальных в Белом движении успехов, не дойдя до Москвы 300 км.
Другое дело: фактически не имевшая резервов и растянутая тонкой линией на широком фронте, она и не могла их пройти, однако и в дни поражений, и в первые годы эмиграции сохранив боеспособность.
Офицеры Донской армии. Новочеркасск, 1918 год
Но была еще одна проблема. Ее очевидный характер бросается в глаза при взгляде на карту военных действий на Юге России в октябре 1919 г.: на острие рвавшегося, выполняя поставленные в «Московской» директиве задачи, клина сражались добровольцы, правее, существенным уступом ниже – донцы.
О причинах такого положения я подробно, основываясь на введенных мною в научный оборот документах штаба Главнокомандующего ВСЮР, рассказал в своей книге «Московский поход генерала Деникина. Решающее сражение Гражданской войны в России. Май – октябрь 1919 г.».
Здесь же речь пойдет о психологии казаков и рассмотрении вопроса: почему они, в массе своей, не горели желанием освобождать первопрестольную и в целом неохотно шли сражаться за пределы родных станиц. Начну с цитаты, принадлежащей перу генерал-лейтенанта А.И. Деникина.
Начиная с 1919 года все мои директивы требовали от Донской армии растяжки фронта и сосредоточения сильной группы к левому флангу на воронежском направлении. Это стремление разбивалось о пассивное сопротивление донского командования, и донской фронт представлял линию, наиболее сильную в центре – на Хопре, где сосредоточена была половина всей донской конницы, и слабую – в Лискинском районе, почти исключительно пехотного состава. Это развертывание отвечало стремлению удержать и прикрыть возможно большую часть Донской области, но в корне расходилось с планом операции. По-видимому, на стратегию донца Сидорина и российского профессора Кельчевского (первый был командующим Донской армией, второй – его начальником штаба – И.Х.) производила сильнейший нажим психология донской казачьей массы, тяготевшей к родным хатам.
Люди не хотели уходить с насиженных мест
Подобное встречалось и у красных. Описывая бои весны 1918-го на Маныче, маршал С.М. Буденный, возглавлявший в указанный период кавалерийский отряд, вспоминал о требовании оперативной обстановкой тактического отступления. Вот только:
Люди не хотели уходить из своих насиженных мест, от своих хат и хуторов.
Яркий пример приоритета психологии над стратегией, что особенно проявляется именно в Гражданскую войну или в ходе направленных против существующей власти восстаний.
Это касается любого повстанческого движения, каковым Белое и было. Подобного рода выступления неизменно носят региональный характер, вне зависимости от эпохи и страны. Взять пугачевский бунт: крестьяне охотно расправлялись с помещиками в пределах родного села, максимум уезда, а далее идти не хотели.
Во взаимоотношениях Таганрога с Новочеркасском и Екатеринодаром это проявилось в полной и трагической для белых мере.
Мыслившие Родину единой и неделимой офицеры-дроздовцы, вероятно 1918 год
Проблема в следующем: если офицеры Добровольческой армии, равно как и записывавшиеся в нее студенты, юнкера и прочие «кадеты», мыслили Россию единой и неделимой, и для них она представляла собой Родину от Брест-Литовска до Владивостока, от Мурманска до Кушки, то для значительной части рядового казачества, как и крестьянства, родина не выходила за пределы их деревень и станиц или, в лучшем случае, территории их Войска или губерний.
Отсюда продиктованный местническими интересами сепаратизм, принимавший подчас нелепые формы отождествления казаков с отдельным народом. Такие настроения не изжиты среди части «казачества» и по сей день, нередко обретая карикатурные черты, чему я был свидетелем, участвуя в военно-исторической реконструкции Бородинского сражения – носил мундир батальона великой княгини Екатерины Павловны – на исходе прошлого века.
Тогда же, в Гражданскую, монархист генерал-майор П.Н. Краснов, хорошо понимавший местническую психологию станичников, произнес на избравшем его атаманом Круге 1 мая 1918 г.:
Он (Краснов – писал о себе в третьем лице – И.Х.) советовал казакам потом не вмешиваться в дела русского государства и предоставить ему самому устроить свой образ правления, как ему будет угодно, а самим зажить тою вольною жизнью, когда тесно связанные с Московским царством донские казаки жили, управляемые своим Кругом и своим атаманом, и когда обычной поговоркой их было: «Здравствуй, царь в Кременной Москве, а мы, казаки, на Тихом Дону!»
Такой формат отношений периферии и центра, свойственный первой половине XVII в. и предложенный Красновым для реанимации, виделся им временной мерой, поскольку Дону «нужно – впредь до восстановления России – стать самостоятельным государством».
Где станица, там и родина
Однако уже в августе того же года риторика печально известного генерала стала жестче:
Одно давнее, славное прошлое, когда были казаки вольными людьми, имели свое выборное правительство и своего выборного атамана. Они жили тогда у себя на Дону сами по себе и в чужие дела не мешались. Царь не волен был тогда распоряжаться казачьими головами, но только Круг Войсковой и донской атаман. Знаем мы и другое прошлое. Тоже славное, но и тяжелое, подневольное. Сидели у нас на Дону наказные атаманы из России, служили мы на задворках российской конницы, спасали Россию и от француза, и от турка, держали порядок в России, и русский народ звал нас в благодарность за это палачами, опричниками и нагаечниками.
Донское правительство, Краснов сидит в центре, 1918 год
Про «спасали Россию», замечу, ныне весьма популярный миф в современной ряженой под казачество среде. Да и про «подневольное» до боли напоминает стенания 1990-х про «оккупацию», исходившие из уст новоиспеченных окраинных «элит» — вчерашних упитанных членов КПСС, первых секретарей местных ЦК и пр., своим бесплатным образованием, карьерой и социальным статусом обязанных советской власти, — вдруг заразившихся вирусом национализма. Их сограждане на исходе прошлого века выгоняли из своих республик русскоязычных, а ныне активно чают российского гражданства, подчас не утруждая себя изучением языка и основ культуры новой Родины.
Тогда же свойственные Краснову высокопарные фразы отражали настроения уставших от войны казаков. Краснов это понимал и весной – летом 1918 г. больше занимался внутренним обустройством Дона, демонстрируя, на фоне самостийной риторики, неплохие административные способности. Важная деталь: генерал согласился принять золотой атаманский пернач только при одобрении Кругом законов, представлявших собой копию существовавших в Российской империи. Это касалось и мобилизации.
В отличие от других лидеров Белого движения Краснову удалось ее провести, правда, в сравнительно мирное время существования Войска, когда, начиная с периода Брестского мира и до ноября 1918 г., его западные и юго-западные границы прикрывались германской армией.
Впрочем, не сказать, что комплектование Донской армии происходило идеально:
Многие, – вспоминал Краснов, – останавливались под предлогом «прикурить маленько», отставали и возвращались тихонько домой. Шли больше старики и юная зеленая молодежь.
Но даже мобилизованные не горели энтузиазмом покидать территорию Войска, хотя летом 1918-го планы донского командования занять расположенные за пределами казачьих областей Царицын, Камышин, Балашов, Новохоперск и Калач со стратегической точки зрения следует признать правильными. Краснов стремился создать своего рода буфер между Войском и большевистской Россией, напоминавший сталинский в Восточной Европе между СССР и капиталистическим миром.
Однако подобные стратегические планы не находили понимания у большинства казаков, которые стремились, в массе своей, перейти к мирному труду.
Такие настроения не обошли и часть кубанцев, составлявших ударную силу Кавказской армии генерал-лейтенанта барона П.Н. Врангеля, правда, уже летом – осенью 1919 г., когда они были больше озабочены своим политическим статусом, нежели победой над Красной армией, особенно учитывая, что в упомянутый период Екатеринодар представлял собой глубокий тыл.
То есть что донцы, что кубанцы, освободив собственную территорию, дальше воевать не горели желанием. Подчеркну: не горели — не значит поголовно отказывались. Более того, под началом харизматичных и талантливых начальников вроде Врангеля или генерал-лейтенанта К. К. Мамонтова они дрались неплохо.
Чины 4-го Донского корпуса, совершившего рейд по красным тылам, который можно охарактеризовать, в числе прочего, как поход за зипунами; скрестивший руки – участник рейда генерал-майор В.И. Постовский, после Второй мировой вернувшийся из эмиграции на Родину
Но тут важен нюанс: казаки сражались не столько за идею, сколько шли за вождем и, как в старину, нередко за добычей. Вынесенные в заглавие слова: «Что у большевиков возьмем, то наше» представляли собой своего рода обоснование присоединения казаков к отряду полковника А. Г. Шкуро, выступившего весной 1918 г. против большевиков на Кубани.
И знаменитый мамонтовский рейд по красным тылам — также ярчайший тому пример:
Обремененный огромным количеством благоприобретенного имущества, — вспоминал Деникин, — корпус (4-й Донской — И.Х.) не мог уже развить энергичную боевую деятельность.
И если с рядом оговорок Антон Иванович отдавал должное Мамонтову, то Врангель в своих «Записках» высказался о рейде предельно жестко, по сути сравнив действия донского генерала с походом за зипунами:
Полки генерала Мамонтова вернулись обремененные огромной добычей в виде гуртов племенного скота, возов мануфактуры и бакалеи, столового и церковного серебра. Выйдя на фронт наших частей, генерал Мамонтов передал по радио привет «родному Дону» и сообщил, что везет «Тихому Дону» и «родным и знакомым» «богатые подарки». Дальше шел перечень «подарков», включительно до церковной утвари и риз. Радиотелеграмма эта была принята всеми радиостанциями.
В оправдание Мамонтова скажу, что, нарушая директиву Деникина и меняя направление движения корпуса — по линии наименьшего сопротивления, — он исходил из психологии казаков, к тому же развращенной потрясшей просторы рухнувшей империи Смутой. Барон же рассуждал в плоскости действий регулярной армии.
Но казаки таковой не были, тем более в реалиях Гражданской войны, в чем Врангель в полной мере убедился, сменив в ноябре 1919 г. на посту командующего Добровольческой армией генерал-лейтенанта В.З. Май-Маевского. Тогда во главе Конной группы, сформированной против прорывавшихся на стыке Добровольческой и Донской армий кавалерийских дивизий Буденного, он заменил Мамонтова на генерал-лейтенанта кубанца С.Г. Улагая, и казаки фактически отказались воевать, явив еще один пример местнической психологии, когда ее носители сражаются не за Родину, а за вождя и добычу.
Происходивший из иногородних С.М. Буденный, бесспорный самородок, не напрасно получивший прозвище «Красный Мюрат», ибо после падения «Красного Вердена» в июле 1919-го именно он во главе Кавкорпуса спас 10-ю армию от полного разгрома, а левый фланг советского Южного фронта – от падения
В каком-то смысле для донцов тогда повторялась ситуация, сложившаяся в их краю за год до того: в ноябре 1918-го германские войска стали покидать Украину, оставили Ростов-на-Дону и Таганрог, обнажив западные и юго-западные рубежи Войска.
Заполнить образовавшиеся бреши размером примерно в 600 км Краснову оказалось нечем. А тут еще выяснилось, что созданные им вооруженные силы не готовы сражаться, а станичники больше склонны договариваться с красными, нежели воевать с ними.
В начале января 1919-го Краснов писал Деникину:
С одной стороны, вследствие крайнего утомления от непрерывных в течение девяти месяцев боев, без всякой смены и отдыха, потому что сменить было некем, а отдыха не давали непрерывно напиравшие советские войска, с другой стороны, вследствие пропаганды, идущей как с севера, от врагов внешних, так и с юга, от врагов внутренних, Северный фронт мой разлагается и колеблется. Из тех телеграмм, которые доложит Вам начальник войскового штаба генерал-майор Поляков, выезжающий завтра в Екатеринодар, Ваше Превосходительство увидите, в каком крайне тяжелом положении находится сейчас Донской фронт. Казанская, Мигулинская и Вешенская станицы изменили и передались советским властям. В Вешенской уже сидит комиссар и учрежден совет.
Дальнейшее хорошо известно: оккупация красными значительной части Дона, устроенный ими террор, весеннее антибольшевистское восстание, контрнаступление ВСЮР и поход на Москву.
Но в упомянутом ноябре 1919 г. всё покатилось обратно. В марте 1920-го, не удержавшись на рубеже Кубани, Деникин начал отводить свои войска к Новороссийску с целью последующей их эвакуации в Крым для продолжения борьбы.
И снова, оторванная от родных станиц и не понимавшая, ради чего теперь сражаться, значительная часть рядовых донцов переживала упадок духа.
Антон Иванович вспоминал о том периоде и настроениях, царивших в рядах Донской армии:
Десятки тысяч вооруженных людей шли вслепую, шли покорно, куда их вели, не отказывая в повиновении в обычном распорядке службы. Отказывались только идти в бой.
Родина, замыкавшаяся в пределах станиц, осталась за спиной, проливать кровь было больше не за что. Именно поэтому отягощенный поражениями моральный дух многих казачьих частей упал. Местническая психология в каком-то смысле сделала свое дело:
Основные силы казаков белой Донской армии, – пишет историк А.В. Венков, – сдались большевикам в марте – мае 1920 г. на Черноморском побережье Кавказа, часть из них была распущена по домам.
Как там встретят иногородние и местная власть, уже подвергавшая казаков репрессиям? Этот вопрос последних, видимо, не очень занимал. Главное – домой, ибо дом, родная станица – и есть родина.
Да и часть эвакуировавшихся из Крыма в ноябре 1920-го казаков также позже вернулась. А. В. Венков приводит следующие на сей счет цифры:
С 1921 по 1924 г. из более чем 30 тыс. эмигрантов из Донского корпуса Русской армии генерала П. Н. Врангеля 23 тысячи вернулись на Дон.
Среди репатриантов были и высокие чины – например, комдив генерал-лейтенант А. С. Секретев. Их судьба за пределами нашей темы. Единственное, замечу:
Проследить судьбу всех возвратившихся на родину, – пишет один из немногих в нашей стране специалистов по теме казаков-репатриантов, историк З. С. Бочарова, – не представляется возможным. Но анализ источников показывает, что большая часть их была репрессирована.
К числу последних относится и Секретев, расстрелянный в 1931 г.
Бешмет против картуза
Нельзя обойти вниманием еще одну проблему, обострившуюся в станицах в связи с крушением Российской империи: взаимоотношения казаков с иногородними. В целом Юг России в рассматриваемый период представлял собой аграрный регион, где, по словам историка А.В. Баранова, городское население составляло только 17%. Соответственно, земельный вопрос стоял остро.
Упомянутый исследователь приводит в одной из своих работ следующие цифры:
Накануне Первой мировой войны казаки составляли 38,6% населения Области войска Донского, коренные крестьяне – 23,5%, «иногородние» – 29,0%. В Кубанской области казаки составляли 45,8%, коренные крестьяне – 13,3%, «иногородние» – 39,0%. В Терской области казаки насчитывали 20,2% жителей, коренные крестьяне – 53,1%, «иногородние» – 25,9% [21, с. 32]. Казачество контролировало на Дону 80,2% землепользования, на Кубани – 78%, на Тереке – 60%, «иногородние» были арендаторами.
Убыль офицеров в годы Первой мировой, нежелание некоторой их части участвовать в Гражданской войне вынуждали Краснова весной – летом 1918 г. ставить в строй иногородних:
Если офицер оказывался молодец, его зачисляли к себе в станицу казаком и не отказывали в земельном наделе.
Больше того:
С казаками бороться против большевиков пошли и многие крестьяне, жившие поблизости от станиц и в самых станицах. Этих казаки приговором станичного общества зачисляли в казачье сословие. Такие добровольцы дрались отлично и подавали пример удали казакам.
Я склонен думать, что Краснов идеализирует картину боевого братства крестьян и казаков, оказавшихся в массе своей по разные стороны баррикад, хотя первые и подлежали мобилизации.
Об этом писали в своих мемуарах и белые — например, поручик-дроздовец С. Мамонтов:
У казаков была ахиллесова пята — иногородние. Их было примерно столько же, сколько и казаков. Казаки в большинстве были белыми, а иногородние — красными. Сейчас, при общем подъеме, они молчали, но как только казаки колебались, иногородние вели красную пропаганду.
При этом конфликт казаков и иногородних затронул не только социально-бытовую и имущественную сферу и не ограничивался станицами, но проявил себя в области политики. Кубанский атаман генерал-лейтенант И.М. Филимонов отмечал в своих мемуарах:
Бесконечные споры казачьей фракции с иногородними из-за распределения ролей и сфер влияния, а равно о мерах углубления революции, будто недостаточно интенсивно проводимых казачьей властью, увлекали до забвения всех окружающих кубанских парламентариев, и они не хотели слушать моих предупреждений об опасности.
Полковник Ф.И. Елисеев; его воспоминания ценны описанием казачьего быта и тонкими психологическими портретами деятелей Белого движения, включая его легенд: генералов П.Н. Врангеля, С.М. Топоркова, Н.Г. Бабиева
Проблема взаимоотношений иногородних и казаков усугублялась социальным расизмом со стороны вторых в отношении первых, прекрасно проиллюстрированным кубанцем, полковником Ф.И. Елисеевым, написавшим интереснейшие мемуары о Гражданской войне:
На Кубани и на Тереке каждый казак, с самых малых лет, носил только папаху, мальчиком бешмет, шаровары на очкуре; парубком он имел уже черкеску, даже и раньше, кто был богат. Женился казак обязательно в черкеске. Кинжал на поясе был необходим к его костюму. На действительную службу, как известно, каждый казак шел с собственным обмундированием, оружием и конём. Восемь лет после четырехлетней службы – казак и в станице носил погоны в нужных случаях. Идя на действительную службу, он должен был иметь три черкески: строевую, выходную и парадную. На службе приобретал еще одну-две, обыкновенно цветных, чтобы щегольнуть в них, вернувшись в станицу. И всё это казачье форменное обмундирование он носил до гробовой доски. А что же носили иногородние в станицах? Черная куртка, черные штаны, вобранные в сапоги, атласную рубашку, по ней поясок-шнур с бахромами и на голове черный картуз с лакированным козырьком. Фуражка (картуз) сдвинута на затылок, и из-под нее вырывался лохматый чуб «под польку». И в таком костюме – всю жизнь. Вот откуда и идет прозвище – «картузник». Всё было у иногородних полная противоположность казакам, хотя и жили они не только что в одной станице, но и бок о бок – соседи дворами. Редкий случай бывал, чтобы казак женился на девушке-иногородней. Но чтобы девушка-казачка вышла замуж за иногороднего – это считалось просто позором.
Позором… Как желание дочери индийского кшатрия выйти за неприкасаемого. Чем не кастовая система? Одежда и оружие тогда были показателем социального статуса, особенно второе. Плюс военная корпорация в любом традиционном обществе, каковым казачество оставалось до революции, всегда с презрением относилась к крестьянству.
В этой связи не удивительна поддержка иногородними красных.
Казаки на чужбине
В завершение отмечу интересную деталь. После завершения Гражданской войны социальное расслоение в регионе было преодолено далеко не сразу:
18 ноября 1920 г. принят Декрет СНК «О землепользовании и землеустройстве в бывших казачьих областях», который сохранял, — пишут А.В. Баранов и Ю.А. Яхутль, — трудовые наделы казаков; национализации подлежали только частновладельческие земли. Вследствие этого земельное неравенство казаков и крестьян сохранялось. К началу 1923 г. душевой надел оставался в казачьих семьях Дона и Кубани втрое больше, чем в крестьянских; на Тереке — в 1,7 раза больше.
Латентная война в казачьих регионах продолжалась еще долго, но это уже другая история.
Использованная литература
Баранов А. В. Наследие Гражданской войны во взаимоотношениях казачества и крестьянства Юга России с властью в 1920-х годах // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4, История. Регионоведение. Международные отношения. – 2022. – Т. 27, № 4. – С. 116–127
Баранов А.В., Яхутль Ю.А. Переход от «военного коммунизма» к нэпу в казачьих областях Юга России: особенности взаимодействия власти и сельского населения // Новейшая история России. 2022. Т.12, № 2. С.276 – 287
Бочарова З.С. Движение за возвращение на Родину в Российской эмиграции (1920-е годы): автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1994 Бочарова З.С. Движение за возвращение на Родину в Российской эмиграции (1920-е годы): автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1994
Буденный С. М. Пройденный путь. Книга первая: М.: Воениздат, 1958
Венков А.В. Донские казаки-репатриант: их судьба в Советской России и СССР
Деникин А.И. Поход на Москву («Очерки русской смуты») – М.: Воензидат, 1989
Елисеев Ф.И. С Корниловским конным – М.: АСТ, 2003
Зайцов А.А. 1918: Очерки истории русской Гражданской войны. – М.: Кучково поле, 2018
Краснов П.Н. Всевеликое войско Донское // Архив русской революции. Т.5. – Берлин, 1922
Мамонтов С. Походы и кони – М.: АСТ, 2003
Информация