На пороге Первой мировой: по страницам размышлений генерал-лейтенанта П. С. Махрова
Генерал-лейтенант П. С. Махров
Бисмарк и немцы: благодетель или агрессор?
В предыдущей статье Антон Керсновский и возрождение германского милитаризма: пророчество с парижского чердака речь шла об обреченности Германии на поражение при ее попытках существенно расширить свою территорию.
Против нее неизбежно выступят страны, представляющие собой по отношению друг ко другу геополитических соперников, но ради противостояния Германии способные объединить на время усилия. Яркий пример, разумеется, Вторая мировая, когда по одну сторону баррикад оказались государства-антагонисты.
В данном материале продолжим тему единой Германии как лишнего политического образования в Европе и, более того, враждебного ей, рожденной Вестфальским миром 1648 г.
Речь пойдет о событиях, предшествовавших Первой мировой, к которой Европа покатилась 18 января 1871 г., после провозглашения в Версале Второго рейха, разрушавшего баланс сил и интересов на континенте.
Подспорьем мне послужит статья человека удивительной судьбы, служившего под началом генерал-лейтенанта барона П. Н. Врангеля, в эмиграции, на второй день Великой Отечественной обратившегося с письмом к советскому консулу во Франции А. Е. Богомолову с просьбой зачислить его в Красную армию рядовым, угодившего, поскольку проживал в Каннах, за это в вишистские застенки, интересовавшегося социализмом и желавшего получить паспорт гражданина СССР.
Речь о генерал-лейтенанте П. С. Махрове. Его мемуары «В Белой армии генерала Деникина» были опубликованы в России еще в 1994-м, а в минувшем году вышло под редакцией историка А. В. Ганина существенно дополненное их переиздание.
Журнал Русского общевоинского союза (РОВС) «Часовой» в № 60 за 1931 г. опубликовал статью Петра Семеновича «Перед войной 1914 года».
Мне показалось интересным разобрать ее, поскольку размышления автора были свойственны не только его образованным современникам, но и, вот уже более века, являются частью нашего общественного сознания.
В первых же строках Махров пишет о создании Второго рейха:
Идея объединения Германии нашла свое отражение под Седаном в 1871 году. Немецкий народ этому обязан своему канцлеру Бисмарку.
О. фон Бисмарк
На мой взгляд, второе предложение в цитате интерпретировать можно двояко, поскольку процесс вхождения южногерманских государств в состав единой империи не выглядел гладким. Думаю, Петр Семенович не ошибся бы, сформулируй свою мысль несколько иначе: «вынужденно обязан». Почему? По двум причинам.
Первую, религиозную, не лишне упомянуть, но не стоит считать существенной. Все-таки XIX в. не отличался, подобно XVII столетию, религиозным напряжением.
И тем не менее стоит принять во внимание: юг раздробленной Германии был по преимуществу католическим, север – протестантским, что находило отражение в культурном, как сейчас принято говорить, коде подданных немецких монархов.
Еще небезынтересная деталь: как показала история, главным образом события на просторах колоний Нового света, католики, в отличие от протестантов, проявили бóльшую терпимость в отношении коренных народов захваченных территорий.
Деление их на унтерменшей и господ – порождение протестантизма, занимавшего главенствующие позиции в военно-политическом истеблишменте Германской империи и создававшего благоприятную почву для вызревания нацизма.
Вторая причина – политическая. Она находила выражение не только в дихотомии юг – север, но и в неудовольствии части северогерманских правителей гегемонией Пруссии:
Монархи, – писал выдающийся отечественный германист А. И. Патрушев, – входившие в состав Северогерманского союза, были обеспокоены постоянными посягательствами Пруссии на их самостоятельность, но их жалобы ничего не значили.
По словам того же исследователя:
На новый режим со всех сторон раздавались жалобы: население роптало на крайнюю обременительность воинской повинности, на тяжесть налогов, на грубость и придирчивость новых чиновников.
В общем, объединение Германии не получило стопроцентной поддержки всех немецких государств. Уточню: не то чтобы все они были совсем против – речь шла об условиях вхождения в создаваемую О. фон Бисмарком империю.
К слову,
если бы во главе Пруссии стоял другой человек, если бы Франция вмешалась в «немецкую войну» (1866 г. – И.Х.), а Россия или Австрия – в войну 1870 г., то немецкая история могла бы пойти по совершенно другому пути.
Добавлю к этим размышлениям А. И. Патрушева: возможно, менее кровавому.
Югу более импонировала швейцарская модель с федеративным устройством при слабой центральной власти. В культурном же плане германский юг более тяготел к католической Австрии, чем к протестантской Пруссии.
Соответственно, в политических кругах немецких государств сформировалось видение двух моделей объединения – великогерманской под эгидой Вены и малогерманской – Берлина.
С приходом к власти в Пруссии Бисмарка в 1862 г. возобладал второй путь, а кому-то из южногерманских государств, поддержавших в 1866-м Австрию, он был навязан силой оружия, например, Баварии.
Ее войска через неделю после поражения австрийцев при Кениггреце проиграли сражение под Киссингеном, а спустя еще пару недель – при Росбрунне.
Казалось бы, вражда между баварцами и пруссаками теперь надолго, но тут последним помогли… французы: Наполеон III высказал свои притязания на входивший в состав Баварии Пфальц. В результате баварский король Людвиг II и прусский – Вильгельм I заключили союз против Франции.
Людвиг II – последний король независимой Баварии
Однако по-прежнему между двумя королевствами стоял вопрос условий объединения. Один из старейших в Европе баварский дом Виттельсбахов сохранил существенную автономию своего королевства в рамках Германской империи, в том числе и собственную армию, подчинявшуюся единому командованию только во время войны.
На примере Баварии мы видим непростой процесс вхождения германских государств в состав рейха, когда Бисмарку приходилось действовать методом кнута и пряника, демонстрируя искусство дипломата. Но память о независимости сохранялась в землях единой Германии вплоть до Первой мировой.
Отсюда, кстати, нелепость обвинения Александры Федоровны в шпионаже в пользу немцев в ходе войны. Гессенское герцогство скорее вынужденно, чем добровольно, вошло в состав рейха, во всяком случае, учитывая выдвинутые Берлином условия объединения после поражения гессенских войск в сражении при Лауфахе в 1866 г., когда Дармштадт выступил в союзе с Веной и Мюнхеном против Берлина.
Соответственно, императрица не питала теплых чувств к Вильгельму II, находя в нем врага обеих своих родин.
Забегая вперед, обращу внимание читателей на примечательную деталь: когда говорят о разгроме Третьей республики летом 1940 г., то вспоминают вагон, в котором маршал Ф. Фош продиктовал немецкой делегации условия перемирия 11 ноября 1918-го, и в нем же нацисты заставили спустя 22 года признать французов свое поражение.
Менее известна другая символическая дата: 18 января. В этот день в Версале не только был провозглашен Второй рейх, но и открылась Версальская конференция.
В предваряющей ее работу речи Р. Пуанкаре произнес:
Господа, ровно 48 лет назад в Версальском дворце была провозглашена Германская империя. Сегодня мы собрались здесь, чтобы разрушить и заменить то, что было создано в тот день.
На мой взгляд, намек на раздробление Германии носил недвусмысленный характер. Почему этого не произошло – поговорим в одном из будущих материалов.
Пока же вернемся к размышлениям Махрова и перенесемся с берегов Рейна на Балканы.
Германия, Россия и Балканский узел
Петр Семенович рассуждал не только о рождении Германии в сердце Европы, но и о происходивших на ее периферии событиях, уже связанных с Российской империей и затрагивавших интересы рейха. По его словам:
идея панславизма привела Россию к победе под Плевной и закончилась поражением на Берлинском конгрессе.
Касательно панславизма – его наивные идеи разделяла общественность, что нашло отражение в знаменитом труде Н. Я. Данилевского «Россия и Европа». Их влияния на Александра II опасался Бисмарк, видя в панславизме корни конфликта Петербурга и Вены, с которыми Берлин стремился сохранить равно дружественные отношения.
Суть российской политики на Балканах показал генерал-майор А. А. Свечин – в этом году юбилей выхода в свет его фундаментальной «Стратегии», о чем шла речь в статье К юбилею «Стратегии», или Что предвидел Свечин и не учёл Гальдер.
Александр Андреевич о причинах войны писал следующее:
Для вмешательства России в турецкие дела обстановка была более благоприятной, чем в эпоху Восточной войны. Франция после поражения 1870 г. стояла перед опасностью нового германского вторжения и не могла активно защищать Турцию. Австро-Венгрия, потеряв свое положение в германском союзе и свои итальянские владения, направила сама свои активные усилия в сторону Балкан, подготовляла аннексию Боснии и Герцеговины и поддерживала в них аграрные бунты сербских крестьян, католиков и православных, против помещиков-мусульман. В 1876 г. между Австро-Венгрией и Россией был заключен тайный договор, предусматривавший образование на Балканах не одного обширного славянского государства, а ряда самостоятельных государств, и расширение Австро-Венгрии за счет Боснии и Герцеговины, а России — за счет возвращения утраченных ею по Парижскому миру 1856 г. бессарабских уездов, прилегающих к устью Дуная, а также Батумского порта на кавказском побережье. Благожелательный нейтралитет Германии был обеспечен. Англия, заинтересованная в том, чтобы отвлечь Россию от дальнейшего расширения туркестанских владений в сторону Индии, склонна была обнадеживать мусульманскую революцию в Турции на оказание сопротивления России, но была бессильна вступить с Россией в открытую борьбу. Русская дипломатия в начале войны с Турцией успокаивала англичан заявлением, что русская армия не предполагает переходить Балканы.
То есть никакого утопического панславизма. Обратим внимание на упомянутый в цитате тайный договор с австрийцами. Речь о Рейхштадтском соглашении 1876 г., согласно которому решение Балканского вопроса после изгнания оттуда турок должно происходить путем переговоров великих держав.
Однако, вопреки достигнутым ранее договоренностям, позволявшим русскому командованию в ходе войны не опасаться за правый фланг своей армии, Петербург в лице графа Н. П. Игнатьева и при согласии А. М. Горчакова создал непомерно большую Болгарию, выходившую за пределы своих этнических границ и становившуюся фактором нестабильности в регионе.
Это вызвало ожидаемое возмущение не только у великих держав, но и у соседей Болгарии – Греции, Сербии, поставив Балканы на грань новой войны.
Битва при Киссингене – процесс объединения Германии носил непростой и местами кровавый характер
С целью предотвращения назревающего конфликта и был созван Берлинский конгресс, где Бисмарк сгладил острые углы русско-английских и русско-австрийских противоречий, и в самом деле сыграв, вопреки распространенному мифу, роль честного маклера.
Но у нас со школьной скамьи будто пересказывают речь И. С. Аксакова, в которой больше эмоций, чем логики, о якобы унизительных для России статьях Берлинского договора.
Ничего унизительного для Петербурга они не содержали, равно как и ни о какой его изоляции в 1878 г. говорить не приходится. А вот слабость русской дипломатии и недальновидность Александра II – да, была продемонстрирована, о чем шла речь в цикле статей, начало которому было положено в материале: На пути к Берлинскому конгрессу или Страсти по Болгарии.
В чем же выражалась слабость? Думается, ответ содержится в строках из письма Бисмарка Людвигу II:
Стремления России по-прежнему остались беспокойными и воинственными; влияние панславистского шовинизма на настроения императора Александра усилилось, и вместе с серьезной, по-видимому, немилостью к графу Шувалову, император осудил и его дело – Берлинский конгресс.
По поводу П. А. Шувалова – он был другом Бисмарка, нацеленным на формирование добрососедских отношений с Германией, в отличие от франкофила Горчакова, имевшего большее влияние на царя.
Увы, Махров мыслил в категориях указанного мифа, возможно порожденного нанесенному русскому образованному обществу травмой Крымской войны, блестяще, хотя и в лишенных справедливости строках, отраженной в знаменитом стихотворении Ф. И. Тютчева на смерть Николая I.
Но читатель может задать вопрос: «Какое отношение Русско-турецкая война и Берлинский конгресс имеют в преддверию Первой мировой?».
Ответ в следующих строках Махрова:
Бисмарк использовал благоприятную обстановку: Германия заключила с Россией дружественный договор. Гегемония в Европе стала принадлежать Германии.
Касательно гегемонии: это не совсем так. Бисмарк ценил дружбу Вильгельма I и Александра II, но опасался последствий влияния Горчакова с его негативным отношением к Германии. Плюс, канцлера беспокоила программа перевооружения русской армии, проводимая военным министром генералом от инфантерии графом Д. А. Милютиным, и ее сосредоточение на западной границе.
Соответственно, отношения с Петербургом у Берлина были довольно напряженные, и говорить о гегемонии Германии в Европе применительно к концу 1870 гг. не приходится. Как раз стремление к ней уже в середине 1870-х наталкивалось на пассивное сопротивление Франции и России, заставляя Германию еще более сближаться с Австрией и формируя контуры будущих союзов. Тень Первой мировой надвигалась.
Бисмарк, колонии и трезвый расчет
Остановимся еще на одном суждении генерала:
Колониальная политика, начатая «Железным канцлером» в восьмидесятых годах прошлого столетия, угрожала возможностью гегемонии Германии на море.
На предмет брошенного Вторым рейхом вызова Великобритании на морях – верно. Но его отправной точкой стал 1898 г., когда Берлин принял программу создания океанского флота. К тому времени Бисмарк восемь лет как находился в отставке и в тот же год умер.
Да, колонии, главным образом в Африке, немцы стали создавать еще в период правления «Железного канцлера», но его отношение к ним нельзя назвать однозначным.
Первые колонисты, селившиеся на Черном континенте, просили Бисмарка о защите. Однако канцлер отказывался.
По его мнению, – докладывал в Лондон английский посол О. Рассел, – колонии были бы лишь источником слабости, потому что они могли бы охраняться лишь сильным флотом, между тем как географическое положение Германии вовсе не требует, чтобы она стала первоклассной морской державой. Ему было уже предложено немало колоний, но он отверг все и только хотел иметь угольные станции по соглашению с другими державами.
После разгрома Второй империи, на переговорах 1871 г. стоял вопрос об уплате контрибуции побежденными колониями – распложенным в Индии французским Пондишери и находившейся в Индокитае Кохинхиной.
В ответ Бисмарк заявил:
Мы вовсе не нуждаемся в них, они лишь хороши для того, чтобы снабжать чиновников постами. Для нас, в Германии, колониальные предприятия были бы роскошью, как шелковые собольи шубы в аристократических польских семействах, у которых даже нет рубах.
Преследуемый упомянутым в прошлой статье «кошмаром коалиций» канцлер ставил в диалоге с ведущими державами во главу угла не игру мускулами, а искусство дипломатии.
Фридрих III
Например, в беседе с кронпринцем Фридрихом – будущим императором Фридрихом III, – состоявшейся в 1882 г., Бисмарк говорил:
Неизбежность того, что Германия при первом же случае будет иметь против себя Францию, и вероятность того, что она будет иметь против себя также Россию, заставляет нас, независимо от того, какое правительство находится у власти в Англии, и независимо от его иногда удивительной политики, избегать с английским народом и английским общественным мнением каких-либо столкновений, которые могут настроить против нас английское национальное чувство, если на карте не стоят важные германские интересы.
Речь шла о позиции Германии в отношении развязанной Великобританией агрессии против Египта. Кстати, на мой взгляд, проживи Фридрих III, как и старший сын Александра II Николай, дольше, и история Европы могла бы пойти по менее кровавому сценарию. О старшем сыне Александра II шла речь в статье Цесаревич Николай Александрович – насколько оправданы были связываемые с ним надежды?
В дальнейшем переход Германии к колониальной политике Бисмарк оправдывал давлением общественного мнения, при этом проявляя осторожность. Например, в 1883-м он инструктировал сына Герберта, служившего посланником в Англии: в предстоящей беседе с главой британского МИД лордом Л.-Г. Гренвилем подчеркнуть отсутствие у Германии стремлений к колониальным захватам.
Но все изменилось 30 марта 1890 г., когда
Европа, – писал Махров, – узнала об отставке Бисмарка.
Путь напролом вместо искусства дипломатии
О взошедшем на престол в 29 лет Вильгельме II генерал говорил следующее:
Окруженный придворными льстецами, он стал считать себя непогрешимым в своих суждениях и действиях.
В рамках подобного психологического портрета неудивительно, что Вильгельм II подбирал себе сотрудников более исполнительных, чем, подобно Бисмарку, обладавших способностью к разыгрыванию непростых политических партий.
Вильгельм II
Вместо сложных комбинаций Вильгельм II пошел напролом. Но о кадровой политике последнего германского императора, о во многом спровоцированном им Марокканском кризисе, сближении на этой почве Великобритании и Франции, равно как и о геополитическом соперничестве между ними, речь пойдет в следующей статье, где мы продолжим знакомиться с размышлениями Петра Семеновича Махрова о предварявших Первую мировую событиях.
Использованная литература
Бисмарк О. Мысли и воспоминания (в трех томах). – М.: ОГИЗ, 1940-1941
Космач В.А. «Унижение в Версале»: итого Первой мировой войны для Германии
Махров П.С. Перед войной 1914 года // Часовой. № 60. Париж 1931
Патрушев А.И. Германская история: через тернии двух тысячелетий. –
М.: Издательский дом Международного университета
в Москве, 2007
Начало германской колониальной политики // Военно-исторический журнал №1, 1939
Фененко А. Доктор наук объяснил почему расизм чужд России
Информация