Расходы на отечественную науку бьют антирекорды
Может, повторим?
Есть данные, которые невозможно интерпретировать двояко. Одна из таких цифр — 33-е место Российской Федерации в мировом рейтинге по доле расходов на исследования и разработки в ВВП. Двадцать лет назад мы занимали 20-ю позицию. Сегодня — 33-ю. Минус тринадцать. Новость не то чтобы трагическая, но не вдохновляющая.
Когда речь заходит о расходах современной России на науку, всегда есть непреодолимое желание вспомнить о прошлом. О том, сколько Советский Союз в свое время тратил на исследования и разработку. Просто для понимания ситуации, в которой оказалась страна. На пике своего развития СССР тратил почти 5% своего ВВП – это было в середине 70-х годов. Внимание! Это в 4,8 раза больше, чем Россия тратит сейчас. Даже в «застойные» 1980-е, когда СССР уже начал сдавать позиции, доля затрат на исследование и разработку составляла около 4% – почти в 4 раза выше нынешнего российского показателя. Сравнимую долю от ВВП Советский Союз тратил на науку в 1940 году – 0,93% против современных 1,02%.
Теперь о численности научных работников. Сравнивать в лоб эту статистику некорректно, так как далеко не все ученые в Советском Союзе были по-настоящему эффективны, да и степень автоматизации в науке была совсем иной, нежели сейчас. Тем не менее, сравним. Советский Союз в 1980 году имел более 1,3 млн научных работников. Современная Россия — 341 тыс. Это в 4 раза меньше. При этом население России сегодня лишь на 50% меньше населения СССР. То есть «плотность» научных кадров на душу населения упала катастрофически.
А теперь посмотрим на то, что сумел сделать Союз на научно-техническом фронте. Напомним, ВВП страны во все времена серьезно отставал от американского – как минимум был меньше в 2-3 раза. При этом сумели первыми выйти в космос, построить мощнейший ядерный щит, фундаментальную науку мирового уровня и подготовили кадры, которые работают на благо России до сих пор. Поэтому, когда говорят, что «Россия не может позволить себе больше тратить на науку» — это лукавство. СССР тратил в 4–5 раз больше, при этом позволял себе беспрецедентно высокие траты на оборону.
Кстати, об обороне. Технологии, которые обеспечивали обороноспособность России в последние 20 лет, были созданы преимущественно в советский период: системы вооружений, космические аппараты, ядерная энергетика, авиационные двигатели. Этот задел — результат инвестиций уровня 4–5% ВВП. Текущие инвестиции в 1% ВВП вряд ли помогут даже повторить что-то подобное.
Наша готовность к будущему
Чтобы понять всю серьёзность ситуации, нужно выйти за рамки сравнения процентных показателей. Двадцать лет назад российская экономика находилась в фазе посткризисного восстановления. Нефтяные доходы росли, бюджет наполнялся, и казалось, что технологическое отставание можно будет наверстать позже — «когда будет больше денег». Именно эта логика — сначала рост, потом инновации — стала доминирующей в экономической политике 2000-х и значительной части 2010-х. Но мировой опыт показывает, что технологическое лидерство не покупается на остаточный принцип. Оно строится как фундамент. И если фундамент не закладывается в период экономического подъёма, то в период кризиса строить уже не на чем.
Для России это особенно важно, так как страна всегда находилась под технологическими санкциями Запада. Это было до 2022 года и до 2014 года. Например, наша страна никогда не могла купить самые современные фотолитографы для производства микрочипов. Не продавали определенного типа суперкомпьютеры, высокоточные приемники GPS, современную гражданскую авионику и прочее. О чем это говорит? О враждебном окружении и потребности тратить на исследования с разработками кратно больше, иначе санкции было не победить. Но не тратили и не тратим. Говоря научным языком, сырьевая модель экономики с доминированием нефтегазового сектора и минерально-сырьевого экспорта не требовала масштабных инвестиций в науку. Продавать нефть и газ можно и без передовых технологий. Можно без патентов. Можно без университетских лабораторий мирового уровня.
Юрий Оганесян (слева) - единственный ныне живущий ученый, в честь которого назвали химический элемент
Самое удивительное, что даже при таком хроническом безденежье что-то получалось вполне неплохо. Например, синтезировали новые химические элементы. В честь академика РАН Юрия Цолаковича Оганесова был назван искусственный элемент оганесон – номер 118 в Периодической таблице Д. И. Менделеева. К слову, это второй случай в истории, когда в честь здравствующего ученого именуют химический элемент. Первый был в честь Глена Сиборга – элемент сиборгий. Научную карьеру Юрий Оганесов строил в Объединенном институте ядерных исследований в Дубне, то есть сугубо на советском фундаменте во всех смыслах.
Чем России грозит 33-е место в мировых рейтингах затрат на науку? Первое: технологическая зависимость. Страна, которая не развивает собственные исследования, вынуждена импортировать технологии. Это означает уязвимость: в условиях санкционного давления, геополитических конфликтов и торговых войн зависимость от импорта критических технологий становится фактором стратегической слабости. Россия в 2022–2024 годах столкнулась с этим фактом воочию: санкции обрушились на высокотехнологичные секторы, и выяснилось, что собственная производственно-технологическая база в ряде ключевых областей оказалась недостаточной. Траты в 1% ВВП на науку не позволят поддерживать темп даже страны догоняющего развития.
Второе: потеря позиций в будущих отраслях. Мировая экономика переживает технологический сдвиг: искусственный интеллект, квантовые вычисления, биотехнологии, аддитивные технологии, новые материалы, энергетика нового поколения. Каждая из этих областей требует многолетних фундаментальных и прикладных исследований. Страна, которая сегодня не финансирует науку на уровне мировых лидеров, завтра не будет иметь технологий, определяющих контуры будущего.
Третье: кадровая эрозия. Наука живёт людьми. Когда финансирование науки падает, когда зарплаты исследователей несопоставимы с зарплатами в бизнесе или за рубежом, когда система управления ориентирована на бюрократические процедуры, а не на научный результат — люди уходят. Уходят в бизнес, уезжают за границу, переходят в другие сферы. И этот процесс обладает инерцией: даже если завтра финансирование резко возрастёт, восстановить кадровый потенциал потребует десятилетий.
Четвёртое: ослабление индустриального потенциала. Индустрия нового поколения — это не заводы прошлого века. Это сложные производственно-технологические комплексы, основанные на передовых исследованиях. Без науки нет новых материалов. Без новых материалов — нет нового вооружения, нового транспорта, новых медицинских технологий, новых систем связи. Страна, которая не инвестирует в науку, неизбежно теряет индустриальный потенциал — не сразу, но неизбежно.
Пятое: геополитическая асимметрия. В современном мире технологическое лидерство становится элементом геополитического влияния. Страна, которая задаёт стандарты, определяет правила игры, контролирует критические цепочки поставок, обладает стратегическим преимуществом. Страна, которая импортирует технологии, вынуждена играть по чужим правилам. Например, по правилам Китая, который в прошлом году не пожалел 2,56% своего ВВП на науку.
В конце краткая выжимка фактов. При нынешнем уровне затрат на науку (0,93%) Россия не сможет в полной мере построить собственную микроэлектронику, конкурировать в области искусственного интеллекта, создавать новые поколения вооружений без импортных комплектующих и удерживать талантливых ученых. Для всего этого необходимо минимум 2% ВВП. А если мы говорим о клубе технологических держав, то от 3% и выше.
Наверное, самое время вспомнить, что президент Владимир Путин объявил Десятилетие науки и технологий в России (Указ № 231 от 25 апреля 2022 года). На этом фоне как минимум странно выглядят научные 0,93% ВВП и 33-я позиция в мире. До окончания Десятилетия в 2031 году время еще есть – пора действовать.
Информация