Смерть в Кашире: убил ли великий князь Василий III казанского хана Абдул-Латыфа?

В истории дома Рюриковичей немало детективных сюжетов, достойных пера Умберто Эко и Леонида Юзефовича. Какие-то из них растиражированы вдоль и поперек историками, поэтами и художниками, другие — почти неизвестны в массах. Постараемся вытащить из тени один из таких «забытых» эпизодов — загадочную смерть казанского царевича Абдул-Латыфа в Кашире в 1517 году, в которой многие до сих пор обвиняют государя московского Василия III.

Казалось бы, все просто: отношения Москвы с Крымом уже охладились, соперничество за влияние над Казанью наметилось, а жертва — пасынок недавно почившего крымского хана Менгли Гирея и по совместительству главный претендент на казанский престол — волею судеб находится в Великом княжестве Московском. И вот он скоропостижно умирает в 42 года, когда его старший брат, казанский хан Мухаммед-Эмин, при смерти и просит великого князя отпустить Абдул-Латыфа к себе в столицу. Однако так ли все очевидно, был ли на самом деле мотив у Василия Ивановича и насколько убедительны обвинения в его адрес? Впрочем, непосредственно к расследованию перейдем в следующей части публикации, а пока погрузимся в контекст и предысторию нашего детектива.

Абдул-Латыф на Казанском престоле. Миниатюра из Лицевого свода

Казанская «игра престолов»

Уже с 60-х годов XV столетия великий князь московский уделял больше внимания Казани, нежели своему дряхлеющему «повелителю» — Большой Орде. Постепенно прямой контроль над волжским ханством становится идеей фикс восточной политики окрепшего Русского государства.

Великий князь Иван III Васильевич

Казанским же правителям довольно быстро пришлось оставить «Батыевы» замашки и ухватиться за установившийся паритет с Москвой. Впрочем, и равновесие сил оказалось мимолетным: если сыновья основателя казанской династии Улу Мухаммеда направляли в Белокаменную своих ненасытных баскаков после битвы под Суздалем в 1445 году, то уже его правнукам придется покориться вчерашнему даннику.

Пленение великого князя Василия II в битве под Суздалем 1445 года. Миниатюра из лицевого свода

При этом в Казани уже в конце 70-х годов XV века выделяются как минимум две аристократические «партии» — восточная (враждебна Москве и ориентирована на союз с Большой Ордой и Ногайскими Ордами, заинтересована в торговле русскими невольниками) и прорусская (выступает за союз с усилившейся Москвой и мирную торговлю). Хотя это лишь расхожий историографический конструкт, и партбилетов того времени до исследователей не дошло.

В 1479 году умер хан Ибрагим, после чего в ханстве тут же началась череда внутренних смут в лучших традициях произведений Дюма или «Игры престолов». Ибрагим оставил после себя нескольких сыновей от разных жен: старшего Алегама (Али Хана), Мелик-Тагира и Кудай-Кула от Фатимы, а также Мухаммед-Эмина (Мухаммед-Аминя) и нашего героя — Абдул-Латыфа — от Нурсалтан. Мгновенно выдвинулись два претендента на трон, и вокруг каждого, как водится, сформировалась своя группировка из казанской знати.

Хан Мухаммед-Эмин. Скульптурное изображение, выполненное по черепу хана

Сторонники Мухаммед-Эмина в основном принадлежали к прорусской «партии». Мать царевича даже состояла в дружеской переписке с Иваном III, считая его своим главным союзником. Алегама, напротив, активно поддерживали ногайцы и восточный блок аристократии.

Борьба группировок усугублялась тем, что казанский порядок престолонаследия уже не в первый раз засбоил и выдал «фатальную ошибку». С одной стороны, царица Нурсалтан считалась главной ханшей. До замужества с Ибрагимом она успела побыть супругой его старшего брата Халила, который в 1467 году унаследовал трон от почившего отца, но тут же отправился вслед за ним на встречу с Аллахом. Это давало ей некие основания называть именно своего сына (Мухаммед Эмина) законным наследником казанского трона. Но старшим из всех оставшихся отпрысков Ибрагима являлся Алегам, что обосновывало уже его претензии на власть.

В итоге взяла верх «команда» Алегама, который сел на трон «на ногайских саблях». Нурсалтан пришлось бежать вместе с детьми из ханства. Старшего Мухаммед-Эмина сразу же отправили в Москву с составленной от имени мальчика грамотой, в которой он просил помощи в борьбе с братом Алегамом и называл Ивана III отцом (на дипломатическом языке — покровитель, сюзерен). Иван III принял царевича с распростертыми объятьями и даже официально признал нареченным сыном. Новому государеву родственнику пожаловали в кормление «крепкий городок Каширу», где Мухаммед-Эмин прожил без малого десять лет и фактически вырос.

Столь широкий жест великого князя объяснялся вовсе не переизбытком отеческой любви, а чисто практическим расчетом. Для него Мухаммед-Эмин был наиболее удобной фигурой в качестве правителя Казани, поскольку овдовевшая матушка царевича также поддерживала тесные связи с Крымом, на тот момент ключевым союзником Москвы.

В 1485 царица вовсе вышла замуж за крымского хана Менгли Гирея и уехала вместе с Абдул-Латыфом в Бахчисарай. На какое-то время Нурсалтан стала своего рода посредником в русско-крымском союзе, который до поры показывал «двухсотпроцентную» эффективность. Москва с Бахчисараем успешно действовали против Большой Орды, которая в итоге была повержена союзниками, и Великого княжества Литовского.

Казань же пока не стала яблоком раздора между союзниками. Напротив, когда в 1487 г. Иван III первым из русских государей взял столицу ханства и возвел на престол «со своей руки» Мухаммед-Эмина, пасынка крымского правителя, альянс, казалось, только укрепился. Хотя таймер до «перетягивания казанского каната» был запущен, но не станем забегать вперед и перейдем к поворотному моменту в судьбе нашего героя.

Хан Алегам сдается воеводам Ивана III в 1487 году. Миниатюра из летописи

Как «кружок Калиметовцев» пустил козла в огород и возвел Абдул-Латыфа на трон

В марте 1492 года Иван III в переписке с Нурсалтан, между прочим, интересовался, не хочет ли Абдул-Латыф приехать из Крыма в Казань или другой город, и обещал протекцию юному царевичу. Уже в следующем году наш герой по просьбе матери прибыл в Москву, где был радушно принят великим князем и даже получил в удел Звенигород. Мухаммед Эмин же обуздал свои братские чувства и решил, что не хочет видеть Абдул-Латыфа в Казани,

чтобы от лихих людей меж ими с братом лихое дело не учинилося и чтобы наше бы братство не порушилось.

И такие опасения были не безосновательны. В 1497 году группа крамольных казанских «князей» во главе с беком Калиметом (Кель Ахметом) сговорилась с сибирским и по совместительству ногайским царем Мамуком из Шейбанидов и попыталась свергнуть промосковскую власть в Казани. Мухаммед-Эмину пришлось бежать в Белокаменную. По мнению С. Х. Алишева, заговорщики опирались прежде всего на мурз и других служилых людей, недовольных подчинением Москве. Комментируя произошедший переворот, Иван III сообщал в Крым царице Нурсалтан, что ее сын бежал, «не поверя своим людям». Выходит, боялся хан не столько Мамука, сколько предателей из числа собственных подданных. Мамук же выступал лицом проекта и легитимным чингизидом, который должен занять трон лишь номинально.

На деле вместо «карманного» хана заговорщики получили ненасытного козла в своем огороде. Объявивший себя казанским правителем Мамук тут же взвинтил налоги и пошлины, а потом попросту начал грабить купцов, городской и земский люд, отбирать поместья (суйургалы) у служилых людей. Да и вникать в перипетии сложного казанского госуправления привыкший к сибирской простоте Мамук не собирался. «Карачи», «совет дивана» — все эти слова оставались для Шейбанида пустым звуком.

Неудивительно, что в том же году заговорщики хитростью прогнали Мамука и покаялись перед Иваном III, который оказался пусть и не отцом родным, но меньшим из зол. Посол от крамольных казанцев Бараш Сеит пояснил, что причиной переворота стала разнузданность Мухаммед-Эмина, чинившего «великое насилие и бесчестие катунам нашим». То есть хан якобы нарушал исламские нормы обращения с женщинами. Дабы впредь никто «не просил Гюльчатай открыть личико», казанцы умоляли не возвращать на трон Мухаммед-Эмина.

Иван III наверняка лишь усмехнулся на такое нелепое оправдание измены, но все же пошел навстречу татарским князьям и выполнил их просьбу. В мае 1497 года новым казанским ханом стал наш герой — младший сын Нурсалтан Абдул-Латыф. К тому моменту он уже 4 года жил в Великом княжестве Московском, где имел в «кормлении» Звенигород и Каширу.

Кашира. Современное фото

Подобно своему старшему брату, новый хан присягнул на верность в первую очередь сюзерену — великому князю — и уже потом казанцам. Мухаммед-Эмин же получил утешительный приз — города Серпухов, Каширу и Хатунь в «кормление». Неплохо все до поры сложилось и у Калимета, который стал фактическим главой казанского «правительства» при Абдул-Латыфе.

Абдул-Латыф на троне

Не успели еще юный хан с «калиметовцами» как следует нагреть свои новые места, как случилась вторая часть ногайско-сибирской эпопеи. В 1499 году на Казань решил напасть брат Мамука, царевич Агалак. К такому шагу его подтолкнул сбежавший в Сибирь бывший соратник Калимета — князь Урак. Казанцы вовремя узнали об опасности и запросили помощи у Москвы. На берега Казанки выступил с войском князь Ф. И. Бельский. Проведав о приближении крупной московской рати, Агалак с Ураком развернулись и ушли обратно в сибирские земли.

Снова во всех подобных ситуациях казанский хан выглядит довольно беспомощной номинальной фигурой. Реальных военных сил у него и вправду имелось немного — разве что свой собственный двор. А вот достаточным влиянием для проведения мобилизации хан не обладал. Чтобы хоть как-то упрочить положение Абдул-Латыфа, в Казань прибыли воеводы П. Ряполовский и М. Курбский. Они стали одновременно охранниками и советниками хана. По сути, воеводы должны были управлять им, как марионеткой, и докладывать в Белокаменную обо всем, что происходит в волжском ханстве. На случай новых внешних вторжений или внутренних смут московские советники привели с собой воинские контингенты.

Дополнительная охрана хану и впрямь пригодилась. Улучив момент, когда Москва была занята в очередной порубежной войне с Литвой, ногайские беки Мусса и Ямгурчи в 1500 году подошли к столице ханства. Помощи из Белокаменной так и не поступило, и Казани пришлось отбиваться от незваных гостей своими силами. Вокруг города оперативно соорудили дополнительные временные фортификации, которые потом перерастут в постоянные укрепления посада. Как сказано в летописи, в 1500 году «царь Аблетиф велел костры снарядить», то есть возвести башни. Пожалуй, это одно из главных достижений нашего героя в роли казанского хана.

Каждый день защитники столицы устраивали вылазки в стан неприятеля. В итоге повторить успех Ивана III и взять Казань ногайцы не смогли, хотя окрестности города сильно пострадали. Через три недели «веселья» в казанских весях ногайцы отступили с богатой добычей и полоном обратно в свои степи.

Судя по всему, молодой Абдул-Латыф лично принимал участие в организации обороны столицы. Впрочем, это не помогло ему усидеть на троне.

Хождение по мукам началось

Уже в 1501 году бек Калимет лично поехал в Москву жаловаться на 25-летнего хана. Как сообщал «глава казанского правительства», хан

начал лгати, и ни в какие делах не учял управы чинити, да и земле Казанской учял лих быти.

Позже и Иван III писал нечто подобное матушке Абдул-Латыфа, царице Нурсалтан, комментируя опалу на ее сына.

И он на чем нам шерть дал, в том нам во все солгал, все почал делать не по тому, а людем, как Руси, так и бесерменом, учал велику силу чинити, а всей земле Казанской учал лих быти; ино уж немочно было от него лиха терпети.

Неизвестно, действительно ли казанский бек и московский великий князь настолько говорили на одном языке, или переписчики вкладывали одинаковые пассажи в уста обоим.

Так или иначе, в 1502 году московский государь приказал схватить Абдул-Латыфа и «заковав в железа на Москву отправить», что и было исполнено в январе воеводой В. Ноздеватым и дьяком И. Телешовым. Сама формулировка «заковав в железа» звучит грозно: это не почетное заключение знатного пленника (в таком случае употреблялся термин «нятство»), а позорный арест с заточением в кандалы. Затем беднягу вовсе бросили в темницу в Белоозере.

До конца неясно, чем же так насолил Абдул-Латыф и Москве, и прорусски настроенным казанцам. Ему явно вменялось нечто посерьезнее, чем угроза парандже какой-нибудь знатной «катуни», как ранее его старшему брату. По всей видимости, Абдул-Латыф подпал под влияние восточного блока казанской аристократии и принялся действовать наперекор прорусской «партии». Возможно, в Казани начали грабить русских купцов. Чуть позже этим же займется Мухаммед Эмин после своего возвращения на казанский трон.

По некоторым версиям, противники московского влияния даже склонили Абдул-Латыфа к отказу от участия в начавшейся в 1500 году русско-литовской войне на стороне Москвы.

Сражение на Ведроши между московскими и литовскими войсками в 1500 г. Миниатюра из Лицевого свода

Дело в том, что одним из условий московского протектората была помощь казанцев великому князю в его военных кампаниях. В 1489 году, например, Мухаммед Эмин послал 700 багатуров в подмогу Ивану III в ходе покорения Вятской земли. Поскольку раньше Вятка входила в сферу влияния казанцев и даже платила волжскому ханству дань, такое военное содействие Москве легло позорным пятном на репутацию Мухаммед-Эмина в глазах многих соотечественников.

По другой версии — петербургского историка Михаила Несина — причиной опалы на Абдул-Латыфа стало, напротив, его участие в московской войне, а именно в походе на Ливонию 1501 года. Якобы наш герой так «отличился» в разорении ливонских земель во время сражения с дерптским войском под Гельмедом, что в итоге угодил в поруб. В летописях и вправду упоминается некий «татарский царь» относительно этого похода.

При всей крутости нрава Ивана III подобное наказание за военную неудачу выглядит драконовским. Можно вспомнить целый ряд примеров из одних только русско-казанских отношений, когда собиратель русских земель никак не наказывал своих воевод после откровенно провальных кампаний. Это и неудачный поход вассального хана Касима, Ивана Оболенского и Данилы Холмского на столицу ханства, и казанская операция Константина Беззубцева и Ивана Руна в 1469 году, и другие. Так что версия с нарушением Абдул-Латыфом условий установленного в 1487 году протектората и отказом послать войска в Литву навскидку кажется более правдоподобной.

На казанский трон же вернулся Мухаммед-Эмин. Но и он вскоре «заплатил злым за предобрейшее» своему московскому «отцу»: тоже подпал под влияние провосточного блока и начал антирусскую политику в Казани. Забегая вперед, это привело к московско-казанской войне 1505–1506 годов, которая закончилась военным поражением Москвы, но при этом ее политической победой. Русский протекторат над Волжским ханством возобновился, пусть и в несколько облегченном виде.

Русско-крымско-казанский жупел

Судьба Абдул-Латыфа негативно влияла на контакты Москвы и Бахчисарая. В 1502 году со сцены ушел их заклятый общий враг — Большая орда. С ее исчезновением русско-крымские отношения начинают походить на затянувшийся бракоразводный процесс, а Казань со временем становится ребенком, которого бывшие супруги не хотят делить друг с другом. Период с 1507 по 1521 год условно можно назвать холодной или даже скрытой стадией конфликта между недавними союзниками. Конечно, локальные набеги крымчан на русские территории и столкновения происходили уже тогда, но до масштабных войн дело пока не доходило.

Менгли I Герей (в центре) со своим сыном и наследником Мехмедом Гереем (слева) и османским султаном Баязидом II (справа)

Но вернемся к истории Абдул-Латыфа. В 1503 году Крымский хан предъявил ультиматум Ивану III, чтобы тот освободил узника и вернул к себе на службу. В противном случае Менгли грозился разорвать дипломатические отношения и отменить все союзные договоренности. Под давлением Тавриды русский государь несколько смягчил свое решение касательно Абдул-Латыфа. Заточение сменили «домашним арестом» в кремле, и этого хватило для нейтрализации конфликта. По-настоящему ссориться из-за Казани союзники все еще не собирались.

Менгли Гирей даже предпочел напрямую не вмешиваться в вышеупомянутую Русско-казанскую войну 1505–1506 годов. Более того, Таврида пыталась играть роль примирителя в данном конфликте. Забегая вперед, в 1509 году Василий III, сменивший на троне почившего Ивана III, напишет крымскому правителю, что выполнил его просьбу и «тебя для с Магмед-Аминем царем помирилися». Хотя Менгли не скрывал, что выступает всецело на стороне волжского ханства и считает великого князя агрессором. Чтобы оказать дипломатическое давление на Москву, Крым начал демонстративно развивать отношения с Литвой. Но пока что это походило на попытки набить себе цену, вызвав ревность.

Обе стороны по-прежнему рассчитывали друг на друга в борьбе с внешними врагами даже после падения Большой Орды. Иван III все еще уповал на союз против Литвы, а Менгли Гирей надеялся на московскую помощь против Астраханского ханства. В 1508 году он писал в своей грамоте Василию III:

И нынеча кто мне недруг, то и тебе недруг: астроханские Ахметевы и Махмутовы дети цари, Бог даст, как весна станет, поискать нам их, Божиим смилованием и силою, в три месяцы, доколева жита поспеет, а то дело станетца; а как жито поспеет, и мы Жикгимонтово дело королево, Божиим смилованием, сделаем.

В том же году послы от Менгли Гирея, Нурсалтан и Мухаммед Эмина поручились за Абдул-Латыфа, и Василий Иванович наконец выпустил его из кремлевского ареста. 29 декабря ему пожаловали в кормление Юрьев, а царевич дал шерть, что будет верно служить великому князю. Вскоре Абдул-Латыф получил в кормление и Каширу. В ходе упомянутого посольства Менгли Гирей также просил Василия III отпустить пасынка в Крым повидаться с матерью, но эту просьбу так и не удовлетворили.

Такой интерес к доле горемычного царевича объяснялся не только беспокойством Нурсалтан за своего младшего сына. Абдул-Латыф воспринимался Крымом как «запасной игрок», который при случае займет казанский престол. Во-первых, по матери он был связан с крымскими Гиреями. Во-вторых, в период своего короткого правления в волжском ханстве он показал себя как достаточно ведомая и слабая фигура. Да и последующее нахождение в московском плену не прибавило ему лояльности к Москве. Соответственно, при правильном подходе через него можно было упрочить крымские позиции в Казани. С большой вероятностью осознавая такой расчет Крыма, Василий III не спешил жаловать царевича. Постепенно его опала становится еще одним дестабилизирующим фактором в русско-крымских отношениях.

Да и литовская дипломатия постоянно подсыпала в них перца. Со времен Василия III начинается так называемый «Крымский аукцион», когда Литва соревнуется с Москвой в том, кто пришлет больше поминок (дипломатических даров) хану Тавриды и натравит его на соперника. Явным фаворитом в этой гонке Великое княжество Литовское станет только после смерти Менгли Гирея (1515), но дипломатические и военные казусы начали происходить и раньше. В 1507 году Крым поддержал Литву в короткой войне с Москвой. Правда, этот инцидент быстро замяли, и союз возобновился. Позже, в 1509 году московский посол Васюк Григорьев писал великому князю о «теплом» приеме, который ему оказали при дворе крымского хана, следующее:

Кудояр мурза у подиачего шубу отнял белилну хребтову. И яз, государь, пошол к дверем ко царевым, и ясаулы, государь, покинули посохи да стали говорить толмачу: давай пошлины… И Апак мурза, государь, мне молвил: не потакай тому, поди прямо ко царю.

Данное короткое сообщение из посольской книги крайне емко и содержит в себе квинтэссенцию отношений двух государств того времени. Часть крымских вельмож, как упомянутый посолом Апак мурза, по-прежнему тяготела к союзу с Москвой и лоббировала ее интересы при дворе. Другие, например жадный до «белилных шуб» мурза Кудояр, были настроены резко враждебно к Русскому государству. Они уже решили дружить с Литвой, поскольку ее упоминки (так называли дипломатические дары в Литве) показались им обильнее московских поминок.

Описана в этом сообщении и одна из наиболее унизительных процедур, которой то и дело подвергались послы великого князя в Крыму, — посошная пошлина. Нет, никакого отношения к посошному земельному обложению в Русском государстве в XVI–XVII веках она не имеет. Мурзы кидали к ногам дипломатов посох и требовали плату за право перешагнуть через него. Скорее всего, подобная традиция имела место еще в Золотой Орде. Платить такую «пошлину» послам запрещалось даже под страхом смерти. Если без нее на аудиенцию к хану было не попасть, дипломатам предписывалось сворачивать свою миссию и возвращаться обратно в Москву.

В том же 1509 году великий князь жаловался крымскому хану, что послу боярину Константину Заболоцкому «учинили силу» ногайский бий Ямгурчи и [i]«дети» крымского хана, «Ахмат-Кирей царевич, да Фети-Кирей царевич…».

Святой Василий и великий князь Василий III. Икона

А в 1512 году дипломатическое противостояние снова переросло в военное: Крым поддержал Литву в начавшейся войне против Великого княжества Московского и совершил набег на русские территории.

О том, как это отразилось на дальнейшей судьбе нашего героя, читайте в следующей публикации. Также порассуждаем о смерти царевича и проведем небольшое расследование на тему, приложил ли к этому руку Василий III Иванович.

Литература и источники
Статья подготовлена по материалам книги Павла Канаева «Казань и Москва. Истоки казанских войн Ивана Грозного». СПб., 2024.
Источники:
Никоновская летопись // Полное собрание русских летописей. Т.13. М., 1965
Продолжение Воскресенской летописи // Полное собрание русских летописей. Т.8. М., 2000
История о Казанском царстве. Казанский летописец // Полное собрание русских летописей. Т. 19. М., 2000.
Памятники дипломатических сношений Московского государства с Крымскою и Ногайскою ордами и с Турцией. Т. 1 // Сборник Императорского русского исторического общества. СПб., 1884. Т. 41.