Приказ о комиссарах: документ, в котором война перестала быть войной
6 июня 1941 года, за шестнадцать дней до начала операции «Барбаросса», ОКВ (верховное командование вооружённых сил Третьего рейха) разослало по высшим штабам распоряжение под названием «Директивы об обращении с политическими комиссарами». Документ предписывал немедленно расстреливать захваченных советских политработников, выводил их из-под защиты международного права и заранее освобождал немецких солдат и офицеров от ответственности за нарушение этого права. Бумага была короткой, помеченной грифом «совершенно секретно, только для генералов», и стала одной из несущих опор того, что позднее на Нюрнбергском процессе квалифицировали как преступления против человечности.
«Война мировоззрений»: идеологическая преамбула
Без понимания идеологической рамки текст приказа кажется набором странностей: почему именно комиссар, по каким признакам он опознаётся, отчего ему отказано даже в формальном допросе. Объяснение лежит вне военной логики. Нацистское руководство рассматривало предстоящее столкновение с СССР не как кампанию против другого государства, а как развязку «расовой войны» против иудео-большевизма, идеологического концепта, выстроенного из антисемитского мифа о еврейском происхождении и руководстве советским коммунизмом. Концепт этот был не риторикой партийной публицистики, а несущей рамкой государственной политики: его развивал Альфред Розенберг в идеологическом аппарате партии, его транслировало бюро Antikomintern при министерстве народного просвещения и пропаганды, его воспроизводили служебные записки штабов.
К этой рамке примыкала вторая категория, Untermensch, «недочеловек», в которой соединялись расовая иерархия и план физического перераспределения восточных территорий, известный как Generalplan Ost. Славянское население Восточной Европы предполагалось частично уничтожить, частично переселить, частично свести к рабочей силе для будущего германского пространства. Политический комиссар Красной армии встраивался в эту схему как фигура двойной мишени: и носитель «большевистской идеологии», и, по нацистской догме, преимущественно еврей по происхождению.
Именно поэтому приказ называет комиссаров не «противниками» и не «военнопленными», а «истинными носителями сопротивления». Формула не военная, а идеологическая: она не описывает противника на поле боя, а назначает врага по признаку убеждений. Без неё распоряжение было бы непонятно и тем, кто его исполнял.
От Директивы № 21 к 6 июня 1941 года: бюрократия преступления
Бумага 6 июня 1941 года не была импровизацией. Её рождение можно проследить документально, и эта прослеживаемость сама по себе — ключ к пониманию характера решения. 18 декабря 1940 года Гитлер подписал Директиву фюрера № 21, обозначившую общий контур войны на Востоке. 3 марта 1941 года на совещании со старшими военными он формулирует задачу прямо: предстоящая кампания должна вестись как «борьба двух мировоззрений», с уничтожением «большевистской интеллигенции» и отказом от обычных правовых ограничений. 30 марта фюрер собирает около двухсот высших офицеров вермахта; запись в дневнике начальника Генерального штаба сухопутных войск Франца Гальдера фиксирует тезис без прикрас: «Коммунист никогда не был и не будет товарищем. Речь идёт о борьбе на уничтожение. Комиссары и работники ГПУ — преступники, и обращаться с ними должно как с преступниками».
Дальнейшее — работа штабной машины. В отделе L (национальной обороны) штаба оперативного руководства ОКВ под руководством Вальтера Варлимонта формулировки фюрера переводятся в служебный язык. 6 мая 1941 года генерал-квартирмейстер сухопутных войск Эдуард Вагнер и группа во главе с Ойгеном Мюллером представляют рабочий проект. Главнокомандующий сухопутными войсками Вальтер фон Браухич, ещё в марте обещавший высшим офицерам не допустить такого распоряжения, в начале июня сопровождает его собственным приказом о порядке доведения. Самооправдание автором, Гитлером, найдено заранее: Гаагские конвенции 1899 и 1907 годов объявлены неприменимыми к войне с Советским Союзом на том основании, что СССР их не подписал. Конструкция юридически шаткая: подавляющее большинство норм действовало как обычное право независимо от подписи. Но для внутреннего употребления она годилась.
Здесь же точка, о которой неудобно говорить, но обойти её нельзя: ни один из высших командующих не отказался от подписи и не подал в отставку. Часть генералов (Федор фон Бок, Вильгельм Риттер фон Лееб) выражали приватные сомнения; институционального сопротивления не было. И это главная характеристика момента: преступный приказ прошёл штабную процедуру так же, как проходили любые другие, и встретил не отказ, а исполнение.
Текст и исполнение: устная цепочка и расширительное толкование
Сам документ короток. Он предписывает: политических комиссаров, опознаваемых по знаку различия (красной звезде с серпом и молотом на рукаве), отделять от прочих пленных немедленно, ещё на поле боя, и расстреливать «принципиально и без промедления». Комиссаров, задержанных в тылу, передавать айнзацкомандам и СД, службе безопасности рейхсфюрера СС. Защита, полагающаяся военнопленным, к ним не применяется. Никакого судопроизводства, никакого индивидуального рассмотрения дела.
Способ распространения приказа сам по себе доказывает, что командование сознавало его незаконность. ОКВ разослало текст только высшим штабам; ниже корпусного звена он передавался устно, без письменного следа. Немецкий историк Ганс-Адольф Якобсен, разбиравший этот эпизод по сохранившимся документам, указывал, что у командующих вермахта не было сомнений в противоправном характере распоряжения, иначе оно не пряталось бы от собственного делопроизводства. По имеющимся данным, приказ был доведён по крайней мере до 340 оперативных соединений, охватив все тринадцать армий, сорок четыре корпуса и более девяноста процентов дивизий, действовавших на Восточном фронте.
Параллельно с распоряжением ОКВ работало соглашение между Эдуардом Вагнером и Рейнхардом Гейдрихом, регулировавшее взаимодействие вермахта с айнзацгруппами, оперативными карательными командами СС, чьей задачей было физическое уничтожение «политически неблагонадёжных» в тыловых районах. Армия передавала эсэсовцам собственных задержанных и обеспечивала логистику; СС производила собственно расстрелы. Внешне это выглядело разделением функций; по существу — единой системой, в которой Kommissarbefehl служил входом в более широкий механизм истребления.
Очень скоро приказ начал толковаться расширительно. Категория «комиссар» оказалась удобной рамкой, в которую немецкие штабы стали зачислять всех, кого считали «глубоко большевизированными»: политработников младшего звена, партийных функционеров, попавших в плен евреев Красной армии, военнослужащих из тюркских и кавказских республик, офицеров, по нацистским меркам идеологически опасных. Документально подтверждённый минимум казнённых собственно комиссаров — около четырёх тысяч; реальная оценка лежит в диапазоне до десяти тысяч и, вероятно, выше. По принятым оценкам, к расстрелу по расширительному толкованию приказа было добавлено около пятидесяти тысяч евреев, военнослужащих РККА.
Документально подтверждённый минимум — около 4 000 казнённых комиссаров. Охват: все 13 армий, 44 корпуса, более 90 % дивизий Восточного фронта. Общее число погибших в немецком плену советских военнослужащих за 1941–1945 годы — свыше 3 миллионов человек.
Приказ против собственной цели: цена и формальная отмена
Распоряжение дало результат, противоположный расчёту. О расстрелах комиссаров Красная армия узнала уже в июле 1941 года: через бежавших из плена, через перебежчиков, через захваченные немецкие документы. Информация быстро вошла в советскую фронтовую пропаганду. Эффект оказался обратным предполагавшемуся: вместо разложения, на которое рассчитывали авторы приказа, в советских частях росла готовность драться до конца. Сдача в плен переставала быть выбором, потому что выбора она больше не предлагала.
Это поняли и сами немецкие командующие. Осенью 1941 года ряд полевых командиров обратился в ОКВ с просьбой смягчить приказ, не из соображений права, а из соображений военной целесообразности: он мешал воевать. 23 сентября Гитлер отверг любые изменения. Лишь 6 мая 1942 года, почти через год после введения, Kommissarbefehl был формально приостановлен. Бумагу убрали; систему — нет. Айнзацгруппы по-прежнему действовали в советском тылу, отбор «политически опасных» в пересыльных лагерях вермахта шёл своим порядком, расстрелы по расширенной категории не прекращались до конца войны. Отмена приказа была административным жестом, не политическим выбором.
Полную меру этого различия между бумагой и системой лучше всего проявил один эпизод, относящийся уже к послевоенному времени. Нюрнберг, апрель 1946 года, зал № 600 Дворца юстиции. На свидетельском месте фельдмаршал Вильгельм Кейтель, начальник штаба ОКВ, поставивший подпись под Kommissarbefehl. На вопрос обвинения о законности отдававшихся им приказов фельдмаршал отвечает спокойно, без попытки отрицать: он знал, что приказы противоречили международному праву, и не считал возможным от них уклониться. И добавляет фразу Гитлера, сказанную в ответ на возражения старших офицеров.
«В конце концов, это не ваша ответственность. Я один отвечаю перед немецким народом».
Нюрнберг, Манштейн и миф «чистого вермахта»
Kommissarbefehl стал одним из несущих доказательств на Главном Нюрнбергском процессе и на двенадцати последующих американских военных трибуналах в том же Дворце юстиции в Нюрнберге: против врачей, юристов, промышленников, командующих СС и старших офицеров вермахта. Приказ предъявлялся как документальное свидетельство того, что преступления на Востоке не были эксцессом войны и не были ответственностью одних лишь СС: они были оформлены подписями высшего военного руководства, прошли штабную процедуру, исполнялись регулярными войсками. Логика обвинения здесь была одной из самых прочных за весь процесс, потому что текст распоряжения существовал и оспорить его было невозможно.
Отдельным сюжетом стал гамбургский процесс 1949 года над фельдмаршалом Эрихом фон Манштейном. Подсудимый отрицал и собственное знание о приказе, и факт его исполнения; британский военный суд нашёл достаточно доказательств обратного, включая собственное распоряжение Манштейна от 20 ноября 1941 года, требовавшее «уничтожения еврейско-большевистской системы». Восемнадцать лет тюрьмы превратились в четыре: в 1953 году Манштейн был освобождён по состоянию здоровья, при поддержке ряда западных политиков и военных. К этому времени холодная война уже перерисовала рамку: Федеративная Республика Германия становилась ключевым союзником НАТО, а её бундесвер строился из тех же офицерских кадров. Системное преследование военных преступлений 1941–1945 годов на Западе фактически свернулось.
В этой паузе и сложился миф «чистого вермахта», представление о том, что регулярная армия воевала «по-солдатски», а преступления оставались делом СС и партийных структур. Миф этот пережил несколько десятилетий и был всерьёз поколеблен только немецкими историографическими работами и музейными выставками 1990-х и начала 2000-х годов, вернувшими в публичное поле документы, которые в Нюрнберге были предъявлены и затем забыты. Среди этих документов — Kommissarbefehl.
6 июня 1941 года не было датой эксцесса. Это было решение: оформленное, подписанное, разосланное по штабам и выполненное. У войны на Востоке была программа, и приказ о комиссарах был её частью, не её исключением. Документ остаётся документом в том самом юридическом смысле, в каком его задумывали те, кто ставил подпись.
Глоссарий
Kommissarbefehl — «Приказ о комиссарах», распоряжение ОКВ от 6 июня 1941 года.
ОКВ (Oberkommando der Wehrmacht) — Верховное командование вооружённых сил Третьего рейха.
СД (Sicherheitsdienst) — Служба безопасности рейхсфюрера СС.
Айнзацгруппы — оперативные карательные команды СС, действовавшие в тылу немецких войск на Востоке.
Untermensch — «недочеловек», расовая категория нацистской идеологии.
Generalplan Ost — секретный план физического перераспределения и колонизации восточных территорий.
Информация