Режим дурака. Кто решил что эти книги опасны?
Гражданин Колпаков, человек немолодой, но в технике подкованный, решил на днях порадовать внука. Внуку семь лет, читать выучился, и дед, значит, надумал купить ему «Старика Хоттабыча». Через интернет, как теперь все делают: нажал кнопочку, заплатил, скачалось.
Заходит, значит, Колпаков в электронный магазин. Ищет Хоттабыча. И видит он – плашка. Красненькая такая, с восклицательным знаком. И написано на ней, извиняюсь, что произведение содержит «сцены, могущие быть истолкованы как пропаганда наркотических средств».
Колпаков на стуле подпрыгнул. Какие, простите, наркотические средства? У старика Хоттабыча? У этого милейшего джинна с бородой? Может, кальян ему припомнили, который он из бутылки выкурил в первой главе? Так это, извините, тысяча девятьсот тридцать восьмой год издания. Тогда и слова такого не знали: наркотические средства. Тогда кальян был кальяном, и больше ничего.
Колпаков, человек дотошный, начинает листать дальше. И видит – мать честная. Чебурашка с крокодилом Геной – пропаганда. У Гены, видимо, трубка. «Волшебник Изумрудного города» тоже пропаганда: за маковое поле, на котором Элли уснула. Три, между прочим, поросёнка – и те угодили. Хоббит этот, мохноногий, – пропаганда, потому что курит, видите ли, трубочное зелье. Том Сойер, мальчишка из позапрошлого века, тоже. Питер Пэн – за волшебную пыльцу. И, что самое замечательное, в этом же списке рассказы Михаила Михайловича Зощенко. И, для полного, можно сказать, торжества – «Дядя Стёпа». Чем уж там провинился дядя Стёпа, Колпаков так и не понял.
Тут Колпаков отложил мышку и задумался. Зощенко, значит, опасный автор. Зощенко, который сам всю жизнь над этим делом смеялся, теперь сам угодил под раздачу. Это, товарищи, какая-то, извиняюсь, литературная карма получается.
Закон сказал, плашка услышала
Стал Колпаков разбираться. Он, надо сказать, телевизор смотрит и кое-что соображает. Он помнит, что закон такой действительно вышел ещё в августе двадцать четвёртого года, ФЗ-224. И к нему приклеен второй, штрафной, по статье 6.13 КоАП. Штраф для юрлица – от трёхсот тысяч до шестисот тысяч рублей. И продукцию, между прочим, конфисковать. И вступать всё это в полную силу будет с первого марта двадцать шестого, но магазины, как водится, начали суетиться заранее.
И закон, между прочим, в основе своей здравый. Закон – он про что? Он про настоящие, прямо скажем, тяжёлые книжки, где описывается, как и чего употреблять. Уэлш этот, шотландец, с «На игле» которое. Берроуз американский. Пелевин, опять же, отдельными местами. Это, понятное дело, не для семилетнего внука литература.
Один депутат, который этот закон в Думе вёл, прямо ведь говорил, мол, никто Булгакова и Конан Дойла запрещать не собирается, классика, говорит, останется на полках. Сказал ведь. Сам слышал.
А теперь, спрашивается, отчего же Хоттабыч с плашкой? Депутат разрешил, закон, в общем-то, и не велит, а плашка стоит. И не только на «ЛитРесе», между прочим, а и на «Озоне», и в «Букмейте», и в «Строках». Везде, как сговорились. Кто её, эту плашку, ставит?
Главный герой – испуганный юрист
И вот тут, товарищи, Колпаков дошёл своим умом до самой, можно сказать, сердцевины вопроса. Плашку-то ставит, оказывается, не закон. Плашку ставит магазин. Сам. По собственной инициативе. Надо полагать, у них там юристы сидят, или, может, не юристы, а какая-нибудь умная программа: то ли алгоритм, то ли живой человек, а скорее всего и то, и другое вперемешку. И вся эта машинерия на всякий случай помечает всё, где встречается подозрительное слово. «Зелье» там, «трубка», «дурман», «маковое поле», «волшебный порошок». Машина пробежала по тексту, споткнулась о слово – и плашку прилепила.
Колпаков, человек практический, рассуждает дальше. Почему юрист в магазине ведёт себя именно так, а не иначе? А очень просто. Если он плашку забудет поставить, а проверка придёт, конторе шестьсот тысяч штрафа, и товар, между прочим, под конфискацию. Юриста премии лишат, а то и попросят на выход. А если он плашку, наоборот, поставил зря, то ему за это ничего. Совершенно. Читатель поворчит и купит. Или не купит, и тоже ничего, потому что юристу до читателя дела нет, юристу есть дело до проверки.
Вот и выходит у человека простая арифметика. С одной стороны, шестьсот тысяч риска. С другой – ноль. Что выберет нормальный человек? Нормальный человек выберет ноль. И прилепит плашку на Чебурашку, на Хоттабыча, на Зощенко и, если потребуется, на самого Пушкина, потому что у Пушкина, между прочим, в «Сказке о царе Салтане» бочка по морю плавает, а в бочке, извините, ребёнок. Это ж готовый, можно сказать, состав преступления.
Колпаков, надо отдать ему должное, на юриста этого не обиделся. Он, наоборот, юриста понял. Оно, говорит, и понятно. Я бы, говорит, и сам так сделал, кабы меня на это место посадили. Не дурак же я, за чужую контору шестьсот тысяч выкладывать. Лучше плашку прилепить, и пускай дед Колпаков сам со своим внуком разбирается.
«Морфий» как состав преступления
Да что Хоттабыч, говорит Колпаков. Хоттабыч – это ещё, можно сказать, цветочки. Кликнул он для очистки совести ещё на одну книжечку, Михаила Афанасьевича Булгакова, «Морфий». Просто из любопытства. И есть плашка. И на «Записках юного врача» есть. И, между прочим, на биографии самого Булгакова из серии ЖЗЛ тоже. Биография, понимаете ли, опасная.
А там, в «Морфии», доктор страдает. Там человек, можно сказать, гибнет от этой самой зависимости, и автор это пишет как трагедию, как предупреждение, чтобы, значит, никому в голову не пришло. Это не пропаганда, это ровно наоборот, это, извините, антипропаганда в чистом виде. А плашка всё равно стоит. Потому что машина не различает, где пропаганда, а где антипропаганда. Машина видит слово – и срабатывает.
И вот тут Колпаков совершенно загрустил. Он подумал: значит, теперь у нас слово «морфий» само по себе подозрительное. И слово «зелье» подозрительное. И «трубка» подозрительная, и «маковое поле», и «волшебная пыльца», и «бочка», глядишь, скоро будет подозрительная. Значительная часть классики, написанной до того, как у нас появилось само понятие «пропаганды наркотических средств», потихоньку, незаметно становится литературой, на которую ставят плашку.
Дед, внук и пожелтевшие страницы
Колпаков сидел перед монитором и думал, как же ему теперь быть с внуком. Купить Хоттабыча с плашкой – внук непременно спросит: «Дедушка, а что это за восклицательный знак?» И что ему тогда говорить? Про статью, про юриста, про шестьсот тысяч штрафа? Так внук же ничего не поймёт. Внуку семь лет, ему Хоттабыча подавай, а не Кодекс об административных правонарушениях. Не купить – внук останется без Хоттабыча, что тоже, прямо скажем, потеря.
Подумал Колпаков, подумал. И купил. Купил, потому что Хоттабыч – это Хоттабыч, а плашка – это плашка, и каждый, в конце концов, отвечает сам за себя: и джинн, и юрист, и читатель, и, между прочим, дед.
А Зощенко он покупать не стал. Не потому, что испугался. А потому, что у него Зощенко и так есть. На полке. Старое издание, ещё советское, с пожелтевшими страницами, без всяких, извините, плашек.
Вот это, говорит, и утешило.
Информация