В прорыв идут штрафные батальоны
В начале 80-х годов прошлого века, в одном из таёжных посёлков автономной республики Коми, судьба свела меня с фронтовиком, которому довелось по приговору трибунала воевать в штрафной роте, — и услышать от него, что это были за подразделения, кто и за что в них попадал.
В последние годы вышло большое количество статей, рассказов и фильмов о штрафниках времён Великой Отечественной войны. И в каждом из них идёт повествование о штрафных ротах и батальонах, которые были заполнены самыми закоренелыми зеками.
Один сказочный фильм «Штрафбат» чего стоит: создатели этого «шедевра» дошли до того, что не только личный состав был из зеков, но даже командиры этого подразделения — тоже зеки. Тот же ротный Глымов — да не простой зек, а авторитет, вор в законе. А к концу фильма и вовсе создали штрафную бригаду. Странно, что до штрафной армии их фантазия не довела.
Штрафные роты и батальоны — что это? В июле 1942 года Сталин издал приказ № 227, более известный под названием «Ни шагу назад!». Он появился в очень сложный период войны, когда дальнейшее отступление грозило катастрофой для всего СССР. Приказ предусматривал создание штрафных батальонов и штрафных рот, куда попадали за самые разные нарушения бойцы Красной Армии.
Нарушениями дисциплины являлись пьянство, мародерство, самовольное отлучение из части, избиение сослуживца и т. д. Военнослужащие направлялись в штрафные подразделения на срок от одного до трех месяцев. Все без исключения, даже старшие офицеры, подлежали разжалованию в рядовые. По отбытии назначенного срока штрафники освобождались и восстанавливались в прежних должностях и званиях.
Те, кто получал ранения в бою, считались отбывшими наказание, восстанавливались в правах и после выздоровления направлялись в обычные части для дальнейшей службы.
Таким злостным нарушителем воинской дисциплины был и житель таёжного поселка Синдор Коми АССР, которого прикомандировали от местного леспромхоза к нашей бригаде строителей из Московской области.
В 1982 году группа молодых людей из семи романтиков, в возрасте от 19 до 32 лет, в которую входил я, отправилась на Север, «за туманом и за запахом тайги». Впрочем, был не только запах тайги, но и неплохие заработки: от 300 до 600 рублей плюс ежемесячные командировочные в размере 70 рублей. Трудились мы в таёжном посёлке — тянули водовод к компрессорной станции, которая качала газ в Северо-Западные районы СССР.
Бригада сборная из разных городов Московской области: из Видного, Подольска, Одинцово, Голицыно и из посёлка городского типа Московский.
Посёлок Синдор — это несколько бараков, в которых жил постоянный состав этого населённого пункта, и вахтовые посёлки из вагончиков и бочек — «цубиков», в которых проживали рабочие из всех республик Союза.
«Градообразующим» предприятием Синдора являлась зона усиленного режима: расконвоированные зеки обслуживали местную котельную, от которой зависели и тепло, и горячая вода в посёлке. Также зона снабжала местный магазин хлебом, выпекаемым в лагерной пекарне.
Иногда возле магазина можно было увидеть пузатого майора из зоны в окружении местных старушек. Они спрашивали у него: «Что, касатик, хлебушек-то будет?» На что майор ласково отвечал, что всё уже загружено, сейчас машина приедет, нужно подождать буквально минут двадцать.
Нужно сказать, что ассортимент местного магазина был неплохой: абсолютно все продовольственные товары были представлены — крупы, мука, сахар, макароны стояли в мешках и насыпались продавцом в кульки из плотной бумаги, сливочное и растительное масло, картофель. Сзади на прилавке стояли большие пирамиды из банок с говяжьей и свиной тушёнкой, сгущённого молока и сливок, различные соленья и соки в трёхлитровых стеклянных банках. По какой-то причине в свободной продаже не было алкоголя: местные ездили за водкой в Княж Погост и затем продавали её круглосуточно на дому за три цены.
Из развлечений в посёлке, особенно после возлияний, были в основном драки, поножовщина, разборки на почве какой-либо неприязни: не то сказал, не так посмотрел… Контингент своеобразный. Периодически местные опера кого-то задерживали или объявляли в розыск, если их подопечный уже успел сбежать.
Для нормальной работы нашей бригаде требовался трактор, чтобы подтаскивать к месту работы трубы, сварочный аппарат и необходимое оборудование. В управлении механизированных работ вся техника оказалась задействованной — был аврал. Тогда прораб договорился с местным леспромхозом, у которого имелся свой интерес в строительстве водовода, о предоставлении на время трелёвочника.
На следующий день прибыл трелёвочный трактор, которым управлял невысокий, худощавый, пожилой машинист. Прораб представил его нам: «Василий Степанович, он будет в вашей бригаде всё то время, пока идут работы по строительству водовода». Василий Степанович по возрасту давно вышел на пенсию, поэтому для нас он сразу стал дедом.
Дед как-то с ходу стал своим в бригаде: он принимал участие во всех наших пирушках, устраиваемых нами периодически из-за однообразия жизни, а иногда возил нас на своём трелёвочнике на рыбалку к невероятно красивому таёжному Синдорскому озеру, расположенному в десяти-пятнадцати километрах от посёлка.
Однажды кто-то из бригады задал Василию Степановичу вопрос: как люди попали в эту таёжную глухомань? Кто все те, кто живёт здесь на постоянной основе? Их не очень-то и много.
«Вот твои предки каким образом здесь оказались?» — спросили мы.
В ответ дед сказал: «Так я и не местный вовсе. Живу здесь с середины 50-х годов».
Из его рассказа следовало, что родом он из Брянской области, оттуда и был мобилизован. С первых дней войны и до победы дед в составе полка дошёл до Европы. А дальше судьба сложилась таким образом, что он оказался в этих краях и решил остаться здесь жить.
На наш вопрос, как его занесло из Европы на север, дед рассказал о своём послужном списке. Он всегда отличался буйным характером, несмотря на свои небольшие габариты, и во время войны на этой почве попал в трибунал: был осуждён и направлен в штрафную роту.
После первого трибунала последовал второй, а затем и третий: дед трижды воевал в составе штрафной роты. Ни о каких закоренелых зеках дед не рассказывал — штрафниками были такие же, как и он, «залётчики» из стрелковых рот.
Кстати, и заградотрядов, которые безжалостно стреляли им в спину, подгоняя штрафников в атаку, он тоже не вспомнил. Заградотряды были, но с иными функциями: они пресекали бегство солдат с передовой, отслеживали и арестовывали дезертиров, неприятельских диверсантов и шпионов, проверяли тех, кто вышел из окружения или бежал из плена, а бывало и такое, что в критических ситуациях сами вступали в бой с противником.
Нам было интересно, как же Василий Степанович выжил, трижды побывав в штрафниках. Дед ответил: «Всегда отделывался малой кровью: одно ранение в предплечье, одно в бедро, и раз плечо зацепило».
По закону штрафники, получившие ранения в бою, восстанавливались в правах и после выздоровления направлялись в обычные части для дальнейшей службы, независимо от времени пребывания в штрафных ротах и батальонах. Боец, осуждённый на три месяца, мог получить ранение через несколько дней и с этого момента уже считался отбывшим наказание.
Так и деду везло по жизни: он не только остался жив, но и серьёзных ранений не получил. Что же было дальше? Война закончилась, дед со своим полком в Европе. По логике, через какое-то время должна была последовать демобилизация и отправка домой.
Дед усмехнулся: «А дальше мы с моим корешем ограбили полковую кассу и ушли в загул. Загул этот продолжался всего одну ночь — уже наутро нас «повязали» особисты. Им и искать особо не потребовалось: мы с подельником были вдрызг пьяны, а деньги были рассованы по всем карманам. Получили по десятке».
Сидел дед в этих краях, а когда пришло время освобождаться, задумался, как быть дальше и где начинать новую жизнь. На малой родине у него кто-то из близких оставался, но, как говорил дед, они ему ни единого письма не написали, хотя и знали, где он сидит. Дети его родственников выросли и даже не представляли, как он выглядит. «Зачем я туда поеду и к кому? Кто меня там ждёт? Я почти двадцать лет дома не был», — рассуждал он.
И когда дед, как он говорил, откинулся вчистую, то решил остаться здесь и начал строить новую жизнь: устроился на работу в леспромхоз, женился, построил дом. Вроде неплохой, говорил он, вы видели.
У деда действительно был один из лучших в посёлке большой бревенчатый дом и приличный участок земли, который примыкал к лесу, где стоял его рабочий трелёвочник — дед пользовался им как собственным автомобилем. Он говорил, что гараж находится примерно в двух километрах от дома и ходить ежедневно туда и обратно нет смысла. Он в леспромхозе на очень хорошем счету, потому начальство разрешает ему так свободно обращаться с техникой.
Отработав около трёх месяцев в таёжной глухомани и выполнив свою работу, наша бригада вернулась в город, устроив перед этим прощальный вечер с дедом — а попросту грандиозную попойку.
Когда я вижу фильмы, аналогичные «Штрафбату», или читаю страшные воспоминания разоблачителей советского периода — якобы прошедших через ад штрафных рот и бесчеловечных ГУЛАГов, и, конечно же, ни за что, по их словам, попавших в штрафники, и получивших, а затем отбывших различные сроки по приговору суда, то всегда вспоминаю худощавого, невысокого роста фронтовика Василия Степановича из таёжного посёлка. Он не пытался представить себя невинной жертвой: всё, что с ним произошло, — это были его ошибки в жизни. И он за них полностью ответил.
Информация